АКАДЕМИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

Б.А.СЕРЕБРЕННИКОВ

РОЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ФАКТОРА В ЯЗЫКЕ

ЯЗЫК И МЫШЛЕНИЕ

Ответственный редактор член-корреспондент В.М. СОЛНЦЕВ

МОСКВА

"НАУКА"

1988


ББК 81 С 32

Рецензенты доктора филологических наук А.Д. Швейцер, В.Г. Гак

Серебренников Б.А.

С 32 Роль человеческого фактора в языке: Язык и мышление. -- М.: Наука, 1988. -- 242 с. ISBN 5-02-010878-2

О роли человека в существовании, функционировании и развитии языка существует обширная литература, тем не менее многие аспекты этой проблемы продолжают оставаться дискуссионными и требуют дальнейшего исследования. Данная работа представляет фундаментальное исследование сложной комплексной проблемы, охватывающей функционирование языка на всех уровнях. Она является логическим продолжением коллективного труда "Роль человеческого фактора в языке. Язык и картина мира" (М., 1987).

There is a voluminous literature on the role of a man in existing, functioning and development of the language, nevertheless many aspects of this problem remain open to question and demand a further study. The present work is a fundamental study of the complex problem including the language functioning on all levels. It is a logical continuation of the collective work "Role of the human factor in language. Language and the world picture" (Moscow, 1987).

ISBN 5-02-010878-2 ©Издательство "Наука", 1988

С 46°2000000-154 346-88-Н 042(02)-88

ББК 81


ПРЕДИСЛОВИЕ

Монография "Роль человеческого фактора в языке. Язык и мышление" представляет собой органическое продолжение предыдущего труда "Роль человеческого фактора в языке. Язык и картина мира" (М., 1987), в котором, в частности, разрабатывалась тема создания языкового инвентаря (главным образом в области лексики). Этой теме посвящены начальные разделы новой предлагаемой читателю работы: "Роль грамматического строя в отображении языковой картины мира", "Процессы заимствования и взаимовлияния в языках", а также в известной мере специфический раздел "Процессы, происходящие в языке, но не имеющие непосредственного отношения к отображению картины мира". Все эти процессы развертываются в сфере, где действуют специфические законы, которые так или иначе на эти процессы воздействуют.

Однако приведение этих сведений было явно недостаточно для полноты изложения темы "Роль человеческого фактора в языке". Общеизвестно, что язык тесно связан с мышлением, хотя и не совпадает с ним полностью, как это пытались утверждать некоторые ученые, в частности марристы. Необходимо было показать сложный характер человеческого мышления во всей совокупности его различных типов и точнее определить роль так называемого словесного мышления.

Особого внимания заслуживает раздел "Общественное и индивидуальное сознание. Проблема субъективного и объективного в языке". Выяснение этой проблемы особенно важно, поскольку субъективное играет огромную роль в познании явлений и процессов мира, окружающего человека. Философы не всегда уделяют этой проблеме должного внимания.

В языке с достаточной очевидностью проявляются некоторые категории марксистской диалектики, поэтому необходимо было осветить проблему противоречий в языке, поскольку в существующей лингвистической литературе этому вопросу уделяется недостаточно внимания. Примеров противоречий в языке приводится мало, и их сущность часто не объясняется с достаточной ясностью. Особое значение здесь имеют разделы, поясняющие сущность непреодоленных и преодоленных противоречий.

Последователи Н.Я. Марра обычно пытались устранить в языкознании проблему имманентных законов развития языка. Как извест-

3


но, Н.Я. Марр утверждал, что любое изменение в языке отражает изменения в человеческом обществе. Утверждение о том, что в языке могут быть изменения, не зависящие от изменений в человеческом обществе, без каких-либо колебаний квалифицировалось как нечто противоречащее марксизму. Нет никакого сомнения в том, что борьба против имманентных законов развития языка отражает вульгарно социологическое представление о законах развития языка. Можно утверждать, в отдельных случаях на язык может оказать известное влияние история народа, и в то же время признавать имманентные законы развития языка. За примерами далеко ходить не надо. Давно, например, доказано, что звуковой комплекс может измениться, но значение остаться старым, ср. др.-сканд. in и совр. норв. i с тем же значением. Словесный знак также не стремится к абсолютно точному описанию обозначаемого им предмета, ср. рус. медведь, т.е. 'тот, кто есть мед'. Но ведь медведь не только питается медом. Эти особенности языка отражают имманентные законы изменения словесного знака, которые сами по себе не зависят от изменений, происходящих в человеческом обществе. Такие изменения в языке, как ассимиляции, также не зависят от каких-либо изменений в человеческом обществе. Поэтому отрицание имманентных законов развития языка не имеет под собой абсолютно никакой почвы, оно отражает полное непонимание того, что в действительности происходит в языках Таким образом, этот труд имеет двойную направленность. С одной стороны, в нем выражено стремление представить некоторые процессы и явления языка в новом свете, с другой -- освободить советское языкознание от пережитков марризма, которые, к сожалению, в отдельных случаях еще имеют место.

При создании этой монографии были широко использованы грамматические очерки различных языков, содержащиеся в труде Института языкознания АН СССР "Языки народов СССР", а также очерки языков, созданные отечественными и зарубежными языковедами.


РОЛЬ ГРАММАТИЧЕСКОГО СТРОЯ В ОТОБРАЖЕНИИ ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЫ МИРА

Слова сами по себе не составляют языка. Язык практически существует в предложениях. Предложение не может быть построено, если оно не выражает определенных связей между входящими в состав данного предложения словами.

Исследовать роль грамматического строя в создании языковой картины мира -- значит определить, что выражают грамматические формативы и какое отношение это выражение имеет к созданию языковой картины мира. Представление о грамматическом строе языка нередко ассоциируется с определенным набором языковых средств, выражающих отношения между словами. Но такое представление не совсем верно.

Грамматика имеет два назначения. Она располагает 1) средствами, указывающими на отношения между словами, и 2) средствами, которые выражают свойства различных предметов и явлений. К последним относятся, например, различные словообразовательные суффиксы прилагательных и существительных, а также глаголов. Известное исключение составляют залогообразующие суффиксы, которые могут выражать определенные отношения. Если слова могут называть отдельные предметы, признаки, действия, например голова, нога, черный, зеленый, делать, есть и т.д., то словообразовательные суффиксы выражают признаки, объединяющие некоторое множество предметов или признаков в определенные категории.

По сути дела, словообразованием должна была бы заниматься не грамматика, а лексикология и даже не столько лексикология, сколько типология, поскольку в данном случае исследователь имеет дело с лексическими типами слов.

Таким образом все формативы, с которыми имеет дело грамматика, можно разделить на две категории: 1) формативы, не выражающие отношений между словами и 2) формативы, выражающие отношения между словами.


ГРАММАТИЧЕСКИЕ ФОРМАТИВЫ, НЕ ВЫРАЖАЮЩИЕ ОТНОШЕНИЙ МЕЖДУ СЛОВАМИ

Имя существительное

Существуют тысячи языков и диалектов. Совершенно невозможно учесть все возможные типы слов, которые способно выделить человеческое сознание. Однако с полным основанием можно предполагать, что количество основных типов конечно и вполне определенно. Это дает возможность выделить словообразовательные типы, обладающие наибольшей частотностью.

Существительные с уменьшительным значением. Этот тип существительных в различных языках имеет довольно широкое распространение, ср. фин. saare-ke 'островок', mure-ke 'крошечка', эрзя-морд, пенч-ке 'ложечка', вир-не 'лесочек', нен. харда-ко 'домик', алб. lul-ke 'цветочек', афг. топо-кай 'ружьишко', Над-укай 'косточка', тур. kapi-cik 'дверка', фин. lammi-kko 'прудик', рус. води-ца, блин-чик, уточ-ка, лат. gald-inS 'столик? maj-ina 'домик', up-ite 'речка', коми-зыр. нянь-mop 'хлебец', йов-тор 'молочко*, яй-тор 'мясцо', болг, пет-ле 'петушок', град-че 'городок', моми-че 'девушка', венг. ma-dSr-ka 'птичка', hâza-czka 'домик' и т.д.

На базе уменьшительности часто развивается ласкательное значение, ср. нен. тэкоце 'олешек', рус. девушка, дядюшка, братец, дубок. В некоторых языках, например в литовском, наблюдается явный плеоназм суффиксов, имеющих уменьшительно-ласкательное значение. В нем употребляются по меньшей мере шесть суффиксов: -elisj-ele, -y fis/-y te, -utis/-ute, -(i)ukas, -ulisj-uie, -täelisj-uzele; ср. лит. namas 'дом'--nam-elis 'домик', motina 'мать'--motin-ele 'матушка', brolis 'брат'--brol-ytis 'братец', vaikas 'дитя'--vaik-utis- 'дитятко', vejas 'ветер'--vej-u'zis 'ветерок', levas 'отец'--tev-uzelis 'батюшка' и т.п. [Орвидене 1975, 236].

Существительные, называющие действия. Довольно распространенный словообразовательный тип з различных языках, ср. рус. блуждание, замеча-ние, восклица-ние, дел-ение, приготовл-ение, бри-тье, разви-тие, вклей-ка, вар-ка и т.д.; алт. сог-ыш 'битва', кирг. уч-уш 'полет', тат. сат-у 'торговля', каз. бар-у 'хождение', кирг. башкар-уу 'управление', як. ат-ыы 'торговля', фин. ääntä-minen 'произношение', kehittä-minen 'развитие', эст. laul-mine 'пение', külva-mine 'посев', loot-us 'надежда', muut-us 'изменение', луг.-мар. тунем-маш 'изучение', туред-маш 'стрижка', кучедал-маш 'борьба', ярзя-морд. налксе-ма 'игра', леде-ма 'косьба', болг. косит-ба 'косьба', почив-ка 'отдых', ходе-не 'ходьба', венг. vâr-âs 'ожидание', kér-és "просьба' и т.д.

Имена существительные, обозначающие качество предмета. Ср. фин. korke-us 'высота', terve-ys 'здоровье', лит. ger-umas 'доброта', лит. bagat-iba 'богатство', э.рзя-морд. паро-чи 'доброта', алб. bardhe-si 'белизна', buku-ri 'красота', нем. Schön-heit 'красота', каб. &/ыд5/агь 'темнота', коми-зыр пемыд-лун 'темнота', тат. карацы-лык 'темнота', эст. suur-us 'величина', vaes-us 'беднота', ilud-us 'красота', осет. растд-зинад 'правота', венг. szép-ség 'красота' и т.д.


Звукоподражательные имена существительные: фин. humina 'шум, гул', hal-ina 'шум, гам, волнение', jyr-inä 'грохот', paukk-ina 'треск, грохот, гул', тур. gürül-tü 'шум', аз. гыч-ырты 'скрежет', туркм. ваг -ырды 'шум' и т.д.

Существительные, обозначающие предназначение. Русскому языку этот словообразовательный тип не свойствен, но во многих других языках он встречается, ср. коми-зыр. шыд-öc 'крупа, нечто предназначенное для супа'(шыд 'суп*), пурт-ос 'ножны, нечто, предназначенное для ножа* (пурт 'нож*), каб. жылапхьэ 'семена' (для посева), эрзя-морд, кеть-кс 'браслет' (предназначенный для руки), эвенк. инап-тун 'кольцо' (нечто, предназначенное для пальца) и т.д.

Название орудий действия. Ср. осет. кард-ан 'ножницы', монг. чимк-ур 'щипцы', эвенк, ули-вун 'весло', фин. uist-in 'блесна', коми-зыр. кур-ан 'грабли', сын-ан 'гребень' тув. эш-ки 'весло', каз. тар-ак 'гребень', тат. сыз-гыч 'линейка', ач-кыч 'ключ', тур. bic-ak 'нож' и т.д.

Собирательные имена существительные имеют довольно широкое распространение, ср. фин. nuori-so 'молодежь', laiva-sto 'флот', алб. bredhi-shte 'ельник', рус. сосняк, березняк, ивняк, эвенк, дяг-даг 'сосняк', лит. augal-ija 'растительность', saly-nas 'архипелаг', kariuo-тепе 'войско', болг. бук-ак 'заросли бамбука', орл-як 'стая птиц', эст. laeva-stik 'флот' ('некоторое количество судов^, kuus-ik 'сосняк', тат. нарат-лык 'сосняк', каен-лык 'березняк', чув. хуран-сар 'березняк'; венг. paraszt-sag 'крестьянство' и т.д. Иногда суффикс собирательной множественности присоединяется только к словам, называющим определенный вид предметов. Так в марийском языке при помощи суф.-эр (орф.-ер) от имен существительных образуются слова данного же грамматического разряда с собирательным значением, которые выражают понятия рощи, леса, состоящих из определенных пород деревьев или кустарников: кожер 'ельник' от кож 'ель', нолпер 'ольховник' от нолпо 'ольха', пистер 'липняк, липовая роща' от писте 'липа', пунчер 'сосновый бор' от пунчо 'сосна', шертнер 'ивняк' от шертне 'верба' [СМЯ 1964, 74--75].

Нередко значение уменьшительности сопровождается определенным оценочным значением, значением пренебрежения, ср. рус. за-мар-ашка, дом-ишко, шуб-енка» баб-енка и т.д.

Широко используются уменьшительные слова и в целях экспрессии, ср. рус. выпить пив-ка, заработать деньжишек, мужичка бы тебе найти, ружьишко плохонькое и т.д.

Иногда слово может утрачивать присущее ему уменьшительное значение и уже воспрнимается как обыкновенное слово, ср. рус. солн-це, фр. sol-eil 'солнце' из soliculum 'солнышко', чув. камрак 'уголь' (из 'уголек"), фин. hevo-nen 'лошадь' (из 'лошадка1) и т.д.

Имена деятеля, а также слова, обозначающие название профессии. Этот тип слов также имеет довольно широкое распространение, ср. арм. jahac-pan 'мельник', vors-ord 'охотник', мар. ечы-зе 'лыжник', чув. тимер-çê 'кузнец', тат. балык-чы 'рыбак', эвенк. алагу-мни 'учитель', о ломи-мни 'рыбак', алб. mësu-es 'учитель', punë-tor 'рабочий', тур. av-ci 'охотник', монг. мор-ч 'конюх', умш-ач 'чтец',

7


эрзя-морд, соки-ця 'пахарь', коми-зыр. уджал-ысь 'рабочий', фин. myy-jä 'продавец', kut-oja 'ткач', каб. тхак!уэ 'писатель', лат. gald-nieks 'столяр', болг. огн-яр 'кочегар', бръсн-ар 'парикмахер' и т.п.

В некоторых языках наблюдается явный плеоназм суффиксов при образовании существительных, обозначающих профессию, ср. рус. сы-щик, журнал-ист, сортир-овщик, врат-арь, пиль-щик, афг. хар-бун 'погонщик ослов', хидлмат-гар 'слуга', дуккан-дар 'лавочник', багэй-вала 'извозчик', лит. tarnau-tojas 'служащий*, kirp-ejas 'парикмахер', veïkaj 'извозчик', эст. tööt-taja 'трудящийся', opet-aja 'учитель', kal-ur 'рыбак', lent-ur 'летчик', осет. фысс-аг 'писатель', венг. hal-dsz 'рыбак' и т.д.

Иногда в существительном, обозначающем деятеля, имеется оценочное значение, ср. рус. брод-яга, бедн-яга, вор-юга, жадн-юга, чин-уша, попрошай-ка, плак-са, растер-яха, тих-оня.

Существительные, обозначающие место действия, вместилище: ср. лтш. mazga-tava 'прачечная', cep-tuva 'пекарня', каб. джэдэ-щ 'птичник', шэ-щ 'конюшня', лит. ligon-ine 'больница', mokyk-la 'школа', фин. ravinto-la 'ресторан, столовая', афг. гу-джал 'коровник', межа-тун 'муравейник', арм. hivando-noc 'больница', эвенк, инмэ-рук 'игольник' (вместилище для игл), осет. хца-дон 'кошелек' (т.е. вместилище для денег), каб. джэжэ-щ 'птичник', лит. arkl-ide 'конюшня', тур. saman-lik 'сарай для соломы', рус. пепельница, перечница, эст. haig-la 'больница', suvi-la 'летняя дача', болг. лет-ище 'аэродром', читал-ище 'библиотека', пристан-ище 'пристань, гавань', осет. хи-най-ан 'купальня', фин. laio-mo 'наборная', vali-mo 'литейная'; венг. nyom-da 'типография' и т.д.

Существительные, выражающие совместную деятельность. Ср. тат. авыл-даш 'односельчанин', аз. ]ул-даш 'товарищ, попутчик', чув. пай-танг 'состоящий в совместном пае', каб. ныбжьэ-гъу 'сверстник, друг', лэжьэ-гъу 'сотрудник' и т.п.

К более редким словообразовательным типам относятся: имена существительные, обозначающие обилие чего-либо, ср. арм. kar-ut 'место, где много камней', каб. удзы-пц!э 'место, густо заросшее травой', др.-тюрк сув-лак 'место, обильное водой*, ав-лак 'место, обильное дичью' и т.д.

Суффикс -гат!-нгэт/-нгот в эвенкийском языке образует имена существительные со значением лица, которое должно кем-то стать: асин-гат 'невеста' (та, которая должна стать женой) от оси 'женщина', бэенгэт 'жених' (тот, который должен стать мужем) от бэе 'мужчина*. При помощи суф. -ты образованы некоторые имена существительные -- названия людей или животных по употребляемой ими пищи: моты 'лось* (древоед) от мо 'дерево'; хомоты 'медведь' от хомо 'ветки, кусты'; иле ты 'людоед' от илэ 'человек' [Константинова, Лебедева 1953, 16]. Суф. -ран/-рэн/-рон присоединяется к названиям предметов и образует имена существительные со значением "ненастоящих" предметов: пуртаран 'ненастоящий нож' от пурта 'нож', пэктырэвурэн 'ненастоящее ружье' от пэктырэвун 'ружье'

В латышском языке имеется суф. -Jena, образующий название поля, где было что-то посеяно: rug-lena 'поле, где росла рожь'.

8


Имя прилагательное

Имена прилагательные, так же как и имена существительные, образуют различные словообразовательные типы:

Уменьшительные прилагательные. Прилагательные этого типа обычно обозначают ослабленное качество, ср. коми-зыр. омол-ик 'плохонький', уль-гом 'сыроватый', чув. шыв-ак 'водянистый', тур. dar-ca 'узковатый', тат. ал-су 'розоватый', узб. кок-иш 'голубоватый', эрзя-морд, ашо-ла 'беловатый', удм. вож-мыт 'зеленоватый', удм. сьод-алэс 'темноватый', фин. lyhyeh-kö 'коротковатый', калм. шар-втр 'желтоватый', муу-хн 'плохонький', каб. хужыы!уэ 'беловатый', луг.-мар. ош-алге 'беловатый', эст. puna-kas 'красноватый', vana-ldane 'староватый', must-jas 'черноватый', осет. сырх-бын 'красноватый', тар-бын 'темноватый', сау-гомау 'черноватый', урс-гомау 'беловатый' и т.д.

Прилагательные, указывающие на отношение к материалу. Ср. осет. фист-ын 'шерстяной', ган-ын 'льняной', фин. kivi-nen 'каменный' и т.д.

Прилагательные, обозначающие обилие качества: коми-зыр. ошк-осъ 'полный медведей', шыр-öc 'изобилующий мышами', монг. уула-рхог 'гористый', чув. шав-лак 'шумливый', туратла-мас 'ветвистый', каб. ины-шхуэ 'большущий', лтш. kalna-jus 'гористый', kaul-ains 'костистый', фин. kala-isa 'рыбный', tapli-kas 'пятнистый', эст. ande-kas 'одаренный', осет. цах-джын 'соленый' и т.д.

Прилагательные, указывающие на местонахождение или принадлежность к определенному времени: коми-зыр. кар-са 'городской', сикт-са 'деревенский', вор-са 'находящийся в лесу', луг.-мар. ялы-се 'деревенский', ола-се 'городской', чодра-се 'лесной', коргы-cö 'внутренний', ног. тыс-кы 'наружный', кирг. баш-кы 'начальный', фин. mae-ilinen 'расположенный на холме', чув. ял-mu 'находящийся в деревне', эрзя-морд, веле-нь 'относящийся к деревне', ошо-нь 'относящийся к городу' и т.д.

Любопытно отметить, что прилагательные с этими суффиксами могут иметь значение 'относящийся к определенному промежутку времени', ср. коми-зыр. ар-ся лун 'осенний день', тов-ся рыт 'зимний вечер1, рыт-ся уж 'вечерняя работа' [СКЯ 1955, 172]; луг.-мар. шыжым-се 'осенний', телым-се 'зимний', йудым-со 'ночной' [Галкин 1964, 52]; як. саас-кы 'весенний', ног. кыыс-кы 'зимний', тув. час-кы 'весенний', узб. ёз-гу 'летний', аз. ахшам-кы 'вечерний', тур. sabah-ki 'утренний', шор. кыш-кы 'зимний', чув. с,ур-ки 'весенний', фин. аати-Шпеп 'утренний', illa-llinen 'вечерний', päivä-llinen 'дневной', talve-llinen 'зимний', yölli-nen 'ночной' [Хакулинен 1953, 141], чув. сур-хи 'весенний', эрзя-морд, кизо-нь 'летний' и т.д.

Прилагательные могут выражать сходство или подобие, ср. чув. сана-шкал 'подобный тебе', тур. c,ocuk-su 'похожий на ребенка', фин. kettu-mainen 'похожий на лису', нен. нибя-раха 'подобный игле' и т.д.

Прилагательные, выражающие склонность к чему-либо: рус. драч-ливый, сон-ливый, ворч-ливый, стыд-ливый, тат. сугыш-чан 'драчливый', кирг. оорук-чан 'болезненный'.


Выражение множественного числа

Множественное число в различных языках мира может обозначаться по-разному.

. В китайском и японском языках множественное число предметов чаще всего никакими языковыми средствами не выражается. Исключения составляют личные местоимения и одушевленные имена существительные. Довольно редко употребляется показатель мн. числа и в корейском языке.

В некоторых папуасских языках, например в маринд, кате, имена, обозначающие неодушевленные предметы, вообще не имеют категории числа и сопровождаются глаголом в форме ед. числа [Леонтьев 1974, 64].

В эрзя-мордовском языке в основном склонении окончание мн. числа выражается только в именительном падеже. В косвенных падежах мн. числа оно полностью отсутствует.

В убыхском языке категория числа выражается в существительных недостаточно четко -- в формах эргатива притяжательности и указательности, причем в отличие от других абхазо-адыгских языков в убыхском формы ед. и мн. числа выражаются не посредством специального морфологического элемента, а путем противопоставления форм аффиксов эргативного падежа, притяжательности и указательности. Другие формы существительного не содержат в себе указаний на число, т.е. они нейтральны [Кумахов 1967, 694].

Есть языки, имеющие только одно стандартное окончание мн. числа. Таковы, например, испанский, португальский, удмуртский, кабардино-черкесский языки: исп. pueblo 'народ' -- pueblo-s 'народы', порт. povo 'народ' -- povo-s 'народы', удм. бусы 'поле' -- бусы-ос 'поля', каб.-черк. унэ 'дом' -- унэ-хэр 'дома' и т.п. В финском языке два окончания мн. числа -/ и -/'-. Окончание -/' употребляется только в косвенных падежах мн. числа.

Вариации суффиксов мн. числа иногда обусловлены фонетическими причинами. Например, в бурятском языке суффикс мн. числа -гууд употребляется после основ на заднеязычный -н, окончание -нууд -- после основ на гласные, на ь, ч, ш, щ, ж, л, р. Значительное количество вариантов суффикса мн. числа в башкирском языке также обусловлено фонетическими причинами: kы•^ 'девушка' -- kbi3^ap 'девушки', mac 'камень' -- тастар 'камни'.

Окончания мн. числа могут иметь также семантические различия. Множественное число в эвенкийском языке выражается посредством афф. -л и -р. В словах с основами, оканчивающимися на -н, показателем мн. числа может быть также афф. -сал. Выражение мн. числа посредством афф. -сал связано обычно с подчеркиванием множественности предметов, сочетающейся с оттенком собирательности [Константинова 1964, 42].

Многие языки обладают довольно большим количеством окончаний мн. числа. Современный албанский язык использует девять различных окончаний мн. числа. Наблюдаются случаи гипертрофического обозначения числа. В лакском языке, например, формантов мн. числа около 40 [Муркелинский 1967, 491]. В уэльском


языке употребляется 33 окончания мн. числа. Нередко присоединение окончания мн. числа сопровождается изменением корневого гласного: gair 'слово' -- geiriau 'слова' [Vinay, Thomas 1953, 23, 24].

Большим количеством вариантов мн. числа отличаются языки, различающие именные классы.

Для арабского языка характерны формы так называемого ломаного мн. числа: баб 'дверь' --абуабун 'двери', талиб 'студент' -- туляабун 'студенты', илм 'наука' -- улум 'науки; харб 'война' -- хуруб 'войны' и т.д. Количество типов ломаного мн. числа тоже значительно.

В древних языках, а также в некоторых современных известно двойственное число. В ряде папуасских языков имя имеет формы даже тройственного числа: ава iyan 'собака', iyatare 'две собаки', iyataro 'три собаки', iyamari 'много собак' [Леонтьев 1974, 60].

Факты из истории различных языков показывают, что суффиксы абстрактной множественности возникли относительно поздно. Абстрактной множественности предшествовало понятие так называемой собирательной множественности.

Именные классы

Некоторые языки различают именные классы, например мужской, женский и средний роды в индоевропейских языках. Количество родов, или именных классов, в разных языках неодинаково. Кроме того, именные классы могут иметь свою специфику.

В картвельских языках категорию рода "замещала категория грамматических классов человека (личности) и вещи, прослеживаемая в окаменелых префиксах именных основ и в префиксах производных отыменных и отглагольных основ (причастия и имя действия -- с реинтерпретацией функции, но с сохранением основного значения: категория "кто" и категория "что"), а также в отдельных глаголах" [Чикобава 1967, 19].

Очень необычно деление имен на классы в папуасских языках. Язык асамат различает пять классов: 1) "стоящие" предметы -- узкие и высокие, например деревья или люди; 2) "сидящие" предметы -- столь же высокие, сколь широкие, вроде дома, а также... женщины; 3) "лежащие" предметы -- широкие и низкие. Сюда относятся, например, упавшие деревья, мелкие животные, особенно пресмыкающиеся, а также... только что вставшее из-за горизонта солнце или луна, 4) "плавающие" предметы: рыбы, лодки и сами реки, 5) "летающие" предметы, т.е. предметы, находящиеся выше обычного направления взгляда: птицы, насекомые, предметы, висящие наверху или лежащие в том месте, которое мы называли бы "антресолями" [Леонтьев 1974, 66].

Африканские языки обладают также довольно большим количеством классов. Существительные делятся на классы в зависимости от логической соотнесенности обозначаемого понятия (предметные классы, класс людей, класс животных, класс деревьев и др.), от относительной величины обозначаемых предметов (уве-

11


личительные и уменьшительные классы), а также от отношений, связанных с количественной характеристикой (классы со значением единичности, собирательности, непарности парных предметов). Особую группу составляют локативные классы, определяющие взаимоотношение двух предметов в пространстве [Мячина 1960].

Нетрудно заметить, что классы в африканских языках могут выражать не только признаки, но и отношения.

Нас в данном случае интересуют прежде всего классы имен существительных, основанные на признаках. Первый класс в языке суахили объединяет существительные, обозначающие людей, третий класс объединяет названия деревьев -- и вообще растений, а также предметов, сделанных из дерева, пятый класс объединяет названия плодов, частей тела и некоторые другие имена, седьмой класс объединяет слова, обозначающие неодушевленные предметы, девятый класс включает названия животных, а также большую группу слов, обозначающих понятия, связанные с домашним бытом, семьей. К этому же классу относится большое число заимствованных слов с самой разнообразной семантикой. 11-й класс включает названия предметов, взятых как один из множества, 13-й класс объединяет существительные с абстрактным значением, 15-й класс объединяет существительные со значением действия, 16-й, 17- и 18-й классы не имеют постоянного состава имен существительных [Мячина 1960, 21,22,23].

Есть языки, в которых наблюдается гипертрофия именных классов. A.A. Леонтьев сообщает о папуасских языках, имеющих 30 классов [1974, 67]. По некоторым сведениям, в ' насиои их свыше 40, что отражается в согласовании с прилагательным, числительным и т.п. Это классы мужчин, женщин, крупных животных, птиц, рыб» плодов, групп людей, домов и т.д. [Там же].

Именные классы существовали и в протоуральском языке, но там они выражались довольно необычным способом. Во всех современных уральских языках обнаруживается довольно большое количество суффиксов, обозначающих многократное действие. Возникает вопрос, для чего уральскому праязыку понадобилось такое излишество многократных суффиксов. Выясняется далее, что все эти многократные и уменьшительные суффиксы явились результатом переосмысления суффиксов, имеющих значение собирательной множественности. С большей или меньшей достоверностью можно выделить десять суффиксов собирательной множественности: -а(-йа), -ч\ -и(-й), -к(-кк), -л, -м, -н, -р, -с', -т. Можно предполагать, что каждый из этих собирательных суффиксов имел какое-то специфическое значение, а это могло возникнуть только в том случае, если в уральском праязыке существовали классы собирательной множественности. Следовательно, классное деление имен существительных в уральском праязыке было представлено только в суффиксах собирательной множественности.

Во всех языках, имеющих классное деление имен существительных, наблюдается процесс разрушения их систем. Роды в ряде индоевропейских языков исчезли (иранские языки, армянский,

12


английский), в балтийских языках исчез средний род. Почти совершенно исчез средний род в албанском. Противоположный процесс происходит в новогреческом языке, где средний род вытесняет мужской и женский. Род в русском языке, и особенно средний, не поддается никакому логическому обоснованию. В некоторых кавказских языках классные показатели в именах существительных не проявляются. Признаки разрушения системы классных показателей наблюдаются также в африканских языках.

Что касается познавательной ценности классных показателей, то она относительно невелика. Иногда классные показатели обозначают реальные свойства предметов, например принадлежность к естественному мужскому или женскому полу, неодушествленным предметам, но часто эти признаки совершенно непригодны для научной классификации имен существительных (сидячие, лежачие, плавающие, продолговатые и круглые предметы).

Категория принадлежности

Категория принадлежности выражается тем или иным способом во всех языках мира. Способы ее выражения довольно разнообразны, в том числе окончанием род. падежа. Этой способностью также обладают его семантические аналоги -- аналитические конструкции, изафетные конструкции, так называемый status constructus и даже простое соположение двух имен существительных.

Средством выражения категории принадлежности может быть также местный падеж.

Универсальным средством выражения категории принадлежности являются притяжательные местоимения. Во многих языках мира широко распространены притяжательные суффиксы. В кабардино-черкесском языке лично-притяжательные формы образуются от чистой основы имен существительных прибавлением префиксальных морфем для 1-, 2-й 3-го лица обоих чисел, например си унэ 'мой дом', уи унэ 'твой дом' и унэ 'его дом' и т.д. В якутском языке личное местоимение может употребляться в роли притяжательного: мин атым 'моя лошадь'.

Наблюдаются случаи гипертрофического выражения принадлежности. Отношение принадлежности в языке суахили выражается при помощи притяжательной частицы -а. В результате слияния этой частицы с местоименными префиксами различных классов образуется много различных показателей принадлежности.

1 -wa 9 -уа 4 -уа 15 -À: ira

2 -wa 10 -za 1-cha \6-kwa 3-wa 11 -ira 8 -vya \l-mva

13


Категория определенности

Категория определенности во многих языках мира находит языковое выражение. Чаще всего она выражается артиклем, который может быть препозитивным или постпозитивным. В артиклевой функции иногда используется притяжательный суффикс 3-го лица (монгольские языки, язык коми).

В некоторых языках артиклевую функцию имеет винительный падеж. Суффикс вин. падежа в этих случаях указывает, что объект действия является определенным. В языках, не имеющих артикля, определенность чаще всего устанавливается контекстом или специальными показателями (например, в китайском языке).

Категория лица

Обычным и повсеместно распространенным способом выражения категории лица являются местоимения.

Категорию лица также выражают личные окончания. Однако существуют языки, в которых личные окончания отсутствуют.

Обозначение способов протекания действия (вид и акционсарт)

Обозначение способов протекания действия представляет важнейшую коммуникативную необходимость. Можно без всякого преувеличения сказать, что в мире нет ни одного языка, в котором указанная необходимость так или иначе не осуществлялась. Даже в случае отсутствия специальных показателей способ протекания действия может определяться контекстом. Роль контекста можно показать на примерах из татарского языка. Фатыйма укып бетерде. Ана бик озак кул чаптылар 'Фатима кончила читать. Ей долго аплодировали'. Наречие озак 'долго' показывает, что действие, выраженное формой чаптылар, было длительным. Улквнне бвтен лагер Поляков турында свйлэде 'В этот день весь лагерь говорил о Полякове'. Словосочетание бвтен лагерь 'весь лагерь' показывает, что о Полякове говорил не один человек, а многие. Бу мсэйне алар квтудэ очзулэп йврделэр 'Этим летом они пасли стадо втроем'. Словосочетание бу ж,эйне 'этим летом' говорит о том, что срок пастьбы был длительным. Следовательно, само действие было многократным. Ул бвтен кешедэн кубрэк эчте, бвтен кешедэн кубрэк мсырлады, кубрэк квлде 'Он больше всех пил, больше всех пел и больше всех смеялся', т.е. кубрэк 'больше всех' сообщает, что пили, пели и смеялись многие, и он был исполнителем всех этих действий, которые совершались многократно.

Контекст может также указывать на законченность действия. Ср. тат. Хэлим мсыелыштан туцып, ачыгып кайтты Бишмэтен, буреген салып атты, кугэргэн кулларын учак у тына тыкты 'Халим вернулся с собрания замерзший и проголодавшийся. Снял бешмет, шапку, а посиневшие от холода руки протянул к огню'. Предложение 'Халим возвращался с собрания замерзший и проголодавшийся, снимал бешмет, шапку и посиневшие от холода руки протягивал

14


к огню' было бы совершенно бессмысленным, поскольку повторяемость действий, определенная их типизация была бы логически не оправданной. Уф ардым, -- диде ул елмаеп 'Ох устала, -- сказала она, улыбаясь'. Наличие длительного действия или состояния здесь также было бы бессмысленным ('Ох уставала'), поскольку говорящий в данном случае хочет выразить состояние, которое уже наступило. Контекст может определять характер действия и в других языках, ср. луг-мар.: Батальон ятыр жап чодра дене ошкыльо 'Батальон долго шел по дремучему лесу'. Ятыр жап 'долгое время' показывает на длительность действия. Эрзя-морд Сон вансь менеленть лангс, вансь ковонть лангс 'Она смотрела на небо, на луну'. Перевод 'Она посмотрела на небо, посмотрела на луну' в данном случае был бы бессмысленным.

Развитию вида как грамматической категории в сильной степени препятствует именно наличие контекстуальных условий, когда характер протекания действия, его длительность или законченность сравнительно легко определяются из общего текста сообщаемого. Этим и объясняется тот весьма показательный факт, что во многих языках категория совершенного и несовершенного вида вообще не развита.

Но в большинстве случаев языки располагают особыми сред ствами для выражения различных способов протекания действия Например, в русском языке находят регулярное выражение совер шенный и несовершенный виды.

"Категория вида обозначает, что действие, выраженное глаголом, представляется: а) в его течении, в процессе совершения, а- тем самым в длительности или повторяемости, например: жить, петь, работать, ходить, читать; б) как ограниченное, сосредоточенное в каком-либо пределе совершения -- будет ли это момент возникновения, начала действия или же момент его завершения, его результат, например: запеть, кончить, побежать, пропеть, прийти, узнать, уйти.

Глаголы, обозначающие длительное или повторяемое действие, называются глаголами несовершенного вида; глаголы, обозначающие действие в какой-либо момент его совершения, действие в его пределе, в его результате, называются глаголами совершенного вида" [ГРЯ 1952, 420].

"Самое основное в семантическом содержании видов, -- замечает A.B. Бондарко, -- заключается в том, что совершенный вид выражает действие в его целостности, но не в процессе его протекания, тогда как несовершенный вид, не обладая признаком целостности действия, может выражать действие как процесс" [Бондарко 1971, 17].

В русском языке виды глагола образуются разными способами. Наиболее распространенный способ -- образование совершенного вида посредством приставок: писать--написать, сеять--засеять, звать--назвать и т.д.

Некоторые бесприставочные глаголы несовершенного вида образуют совершенный вид посредством суф. -ну-: брызгать--брызнуть, чихать--чихнуть и т.д.

15


Несовершенный вид глагола может быть образован посредством суф. -ыва (-ива-), -ва-, -а-, -и-г надписать--надписывать, разбить--разбивать, выпустить--выпускать, обличить--обличать, впускать--впустить и т.д.

В грузинском языке совершенный вид может образовываться также при помощи приставок, например: ga-vida 'вышел', ca-vida 'ушел' и т.д.

"Несовершенный вид в осетинском языке выражается или отсутствием у глагола какой-либо приставки, или посредством суффикса -цай. Совершенный вид выражается при помощи приставки" [ГОЯ 1963, 237].

В китайском языке значения видов могут выражать результативные и результативно-направленные глаголы при помощи особых суффиксов, например: то dao 'нащупать', xiu hao 'отремонтировать', zo-shang 'взойти'. Форма, образуемая суф. -le, указывает, что действие имело место в прошлом (время) и что оно завершено (вид), например: ta lai le 'он пришел'. Значение длящегося действия может быть выражено при помощи суф. -guo, -zfie и zai [Горелов 1974, 26--31].

В таитянском языке существуют определители видо-временного плана, или служебные слова, придающие глаголу видовое значение. Определитель иа выражает законченное, завершенное действие, te-ra выражает значение несовершенного действия, i(na) выражает значение однократного совершенного действия [Аракин 1981, 53, 54].

В тайском языке несовершенный вид выражается отсутствием видовых показателей. Служебное слово лэу придает глаголу значение совершенного вида (пом кин лэу 'я поел1) [Морев и др. 1961, 74].

Категория глагольных видов в монгольских языках образуется аналитическим и синтетическим способами. Аналитический способ образования глагольных видов заключается в сочетании основного глагола, употребленного в деепричастной форме, с вспомогательным глаголом как модификатором значения основного глагола. Все сочетания глаголов -- основного и вспомогательного выражают характер протекания действия, результат его -- завершенность и незавершенность, его проявление в начале, в развитии и конце. Глаголами-модификаторами могут выступать: суух 'сидеть', авах 'брать', хэв-тэх 'лежать', дуусах 'кончаться', эхлэх 'начинать', явах 'ходить', ирэх 'приходить', ср. бичиж суув 'писал', оеж авлаа 'сшил', татаж авъэг 'выдернул', ууж дуусав 'выпил', ирж явлаа 'приходил', горч ирэв 'вышел'. Синтетический способ заключается в присоединении к основе глагола глагольных суффиксов, например: ган ка-лз-ах 'колебаться', долги-л-ох 'выплескиваться', зур-ь-их 'нарисовать' [То-даева 1951, 114--121].

Эти способы образования глагольных видов существуют также в тюркских и в некоторых восточных финно-угорских языках, ср. тат. сызгырып зк;ибэрдем 'свистнул', ашап бетердем 'съел', чув. сунсе ларчё 'потух', каз. окып шыкты 'прочитал' и т.д.;

16


мар. шуиын пытен сгнил, савырнен шогала повернулся, удм. .юбзыса вуиз 'прилетел', куртчыса басьтиз 'укусил' и т.д.

В корейском языке три вида: завершенный, длительный и многократный. Формы завершенного и длительного видов образуются сочетанием формы соединительного причастия с соответствующим служебным глаголом [Мазур 1960, 78].

Для создания видовых значений широко используются вспомогательные глаголы в новоиндийских языках. Для выражения законченности действия в хинди могут употребляться глаголы: чукна 'оканчиваться', джана 'уходить', дэна 'давать', чхорна 'оставлять', дална 'бросать', утхна 'вставать', она 'приходить', лэна 'брать', ракхна 'класть', парна 'падать' [Баранников 1959, 1286, 1287]; ср. лаут джана 'возвратиться', дэ чхорна 'отдать' и т.д. Так называемые дуративные, или длительные, глаголы образуются с помощью вспомогательного глагола рахна 'пребывать': май бол раха ху 'я говорю' (длительно, без перерыва) [Там же].

Во многих языках мира видовые значения могут выражаться путем использования специализированных в видовом отношении глагольных времен. Ярким примером такого использования может служить имперфект в латинском языке. Имперфект в латинском языке всегда обозначал длительное действие (лат. laudaham 'я хвалил'). Это значение сохраняется и в имперфектах современных романских языков, ср. исп. тс levantaba 'я вставал', рум. vorbeam 'я говорил', lucram 'я работал' и т.д.

Таким же свойством обладал имперфект в древнегреческом, ирландском и в древнеиндийском.

Определенная видовая направленность также характерна для албанского и новогреческого имперфекта.

Почти во всех современных индийских языках (хинди, урду, бенгали, синдхи, пенджаби, маратхи, гуджарати и т.д.) различается прошедшее совершенное и прошедшее несовершенное. В цыганском языке форма прошедшего соврешенного времени обозначает действие или состояние прошедшее и законченное. Формы прошедшего несовершенного времени обозначают длительное действие или состояние в прошлом, совершавшееся несколько раз [Вентцель 1966, 642]. В кабардинском языке различается прошедшее совершенное и прошедшее несовершенное [Шагиров 1967, 174]. Прошедшее совершенное и прошедшее несовершенное имеются в грузинском, мингрельском и армянском языках.

Хорошо прослеживается связь глагольных времен с видовым значением в болгарском языке. Аорист в болгарском языке обозначает действие, совершенное до момента высказывания. Прошедшее несовершенное время (имперфект) обозначает действие, не оконченное к моменту речи в прошлом. Совершенное прошедшее время и прошедшее длительное различаются в белуджском языке. В таджикском языке глагол в форме простого прошедшего указывает на факт совершения действия в прошлом. Глагол в форме прошедшего длительного времени выражает длительное и многократное действие


в прошлом [Керимова 1966, 223]. То же явление наблюдается в персидском языке. Прошедшее длительное существует в курдском языке. Талышский язык различает два длительных прошедших времени -- прошедшее длительное 1-е и прошедшее длительное 2-е. Глагол в форме прошедшего длительного 1-го означает обычное многократное действие в прошлом. Глагол в форме прошедшего длительного 2-го обозначает длительное действие в прошлом без оттенка обычности [Пирейко 1966, 311]. В молдавском языке семантическая дифференциация некоторых временных форм также используется для выражения временных значений. Так, простое прошедшее выражает в основном мгновенное действие, в то время как сложное прошедшее передает длительное или повторяемое действие [Корлэ-тяну 1966, 545]

Аорист (прошедшее совершенное) в армянском языке означает только совершенное действие. Существует также прошедшее несовершенное время (грум ей 'я писал').

В эвенкийском языке прошедшее время изъявительного наклонения указывает, что действие уже совершилось [Константинова, Лебедева, 1953, 150]. Наряду с ним существует прошедшее многократное. Прошедшее многократное время глагола изъявительного наклонения указывает, что действие многократно повторялось [Там же, 151].

Прошедшее незавершенное и прошедшее завершенное различается также в ительменском языке [Володин, Жукова 1968, 340]. Прошедшее 1-е в алеутском языке означает завершенное действие [Меновщиков 1968, 398].

Прошедшее совершенное время в чеченском языке обозначает действие, завершившееся в прошлом, а прошедшее несовершенное упо!ребляется для обозначения длительного или обычно повторяющегося действия. Времена этого типа также различаются в ингушском языке.

Времена с видовым значением имеются в татском языке. Простое прошедшее время в татском языке обозначает законченное однократное действие. Прошедшее многократное врсмя может употребляться для обозначения действия, многократно повторявшегося в далеком прошлом [Гринберг 1966, 293]. Прошедшее длительное обозначает действие, длившееся в определенный момент в прошедшем времени [Там же, 294]. В афганском языке различается три прошедших времени: прошедшее несовершенного вида, прошедшее совершенного вида и прошедшее многократное время.

Специализированные в видовом отношении глагольные времена существуют в абхазском языке. Прошедшее несовершенное обозначает действие, протекавшее в прошлом в виде длительных или многократных актов [ГАЯ 1968, 167]. Форма прошедшего неопределенного времени указывает на завершенное действие и используется чаще всего при повествовании [Там же]. Употребление аориста связано с выражением завершенности действия [Там же, 108]. Инфинитивное образование давно прошедшего времени на хьоу употребляется для выражения длительного времени [Там же, 109].

18


Прошедшее совершенное существует в маньчжурском языке, ср. ала-ха 'сказал' [Пашков 1963, 36]. Прошедшее совершенное и несовершенное различает современный ассирийский язык [Церетели 1964, 53].

Лакский язык различает прошедшее незаконченное [Муркелинский 1967, 499]. В даргинском языке различается прошедшее совершенное и несовершенное [Там же, 517]. То же самое явление наблюдается в лезгинском языке [Мейланова 1967, 517] и различаются в агульском [Магометов 1967, 562]. Прошедшее несовершенное существует в рутульском языке [Джейранишвили 1967, 584]. Б.Б. Талибов отмечает прошедшее длительное в цахурском языке [1966, 1967, 602]. Прошедшее длительное время имеется в курдском языке [Бакаев 1966, 271].

В литовском языке существует так называемое прошедшее время многократного вида (dirbdavau 'я обыкновенно делал*)-

В арабском языке существует прошедшее длительное время, образованное из формы прошедшего времени вспомогательного глагола капа 'быть' и формы настояще-будущего времени основного (значимого) глагола [Ковалев, Щарбатов 1969, 513].

2-е прошедшее, или перфект, в марийском языке также способно выражать длительное действие: Мый ушкалым чодраш нанга-енам, пуым руэнам 'Я корову в лес водил, дрова рубил'; Тидым нерген мый лудынам 'Я об этом читал'.

Во многих языках мира выражаются различные более частные особенности протекания действия, которые составляют так называемый акционсарт, в отличие от видов.

Довольно часто в различных языках мира действие многократное противопоставляется действию однократному. Многократное действие: эрзя-морд, кант-л-емс 'носить неоднократно', як-сь-емс 'останавливаться часто', сёрма-л-емс 'часто писать', васт-н-емс 'встречать неоднократно', мокша-морд, веш-енд-емс 'искать многократно', коми-зыр. мун-лы-ны 'ходить часто', босып-л-ыны 'часто возвращаться', пот-ыл-ыны 'выходить многократно', луг-мар. колт-ыл-аш 'посылать часто', лукт-ед-ылыш 'вытаскивать', фин. astuskella 'похаживать', halkoa 'раскалывать', hyppelehtiä 'попрыгивать', эст. köne lema 'говорить часто', mötiskelma 'обдумывать', норв.-саам addatit 'раздавать', венг. döföl 'толкать', эвенк, гирку-кта-ми 'ходить много раз, бродить'.

В некоторых языках многократное действие может иметь еще более дробную характеристику.

В якутском языке существуют так называемые формы раздельной кратности. Они образуют такую повторяемость действия, при которой каждый повторяющийся элемент действия получает некоторую самостоятельность (дьалкы-лдый 'мерно и энергично плескаться' [ГСЯЛЯ 1982, 300]. В якутском языке существуют также формы учащенной кратности. Под учащенной кратностью понимается ускоренная повторяемость движения или его элементов, например мала-хаччый 'делать быстрые резкие движения' [Там же, 301]. Форма замедленности показывает, что действие или динамический образ,

1?


выражаемые основой глагола, проявляется в медленном темпе, например айба-арый 'широко раскидываться в медленном движении' [Там же, 302].

Подобные видовые оттенки существуют также в эскимосском языке. Ускоренный вид обозначает действие, совершающееся быстрым или ускоренным темпом. Глаголы замедленного вида обозначают действие, совершающееся замедленным или тихим темпом [Меновщиков 1960, 278]. В эскимосском языке существует вид слабого протекания действия.

Много способов протекания глагольного действия выражается в чукотском языке: вид длительной непрерывности (постоянности); вид прерывности длительного действия; вид изредка совершающегося действия; вид очередности обоюдного совершения, например кут-чытык 'вставать' (поочередно); вид массовости действия, например пылкэтръук 'тонуть' (о множестве); вид ускоренности действия; вид постепенности действия выражает постоянность совершения данного действия; вид интенсивности действия; вид ослабленности, прерывистости данного действия выражает прерывистость действия с оттенком ослабленности; вид начала действия; вид завершенности действия; вид предельной полноты действия, например тау-амэчаты-к 'совершенно скрываться'; вид неполноты действия: мэч-вири-к 'спускаться немного'; вид частичности действия: чик-эймэв-ык 'приближаться слегка'; вид ограниченности действия: эм-пирик 'только брать' [Скорик 1977, 199].

Глагол может иметь и более одного маркированного вида. Иногда в нем сочетаются два и даже три видовых аффикса, обозначающих различные оттенки протекающего действия. Обычно в глаголе может одновременно выражаться такая разносторонняя видовая характеристика:

1) ускоренность и непрерывная длительность действия,

2) ускоренность и прерывистость длительности действия,

3) непрерывная длительность и массовость действия,

4) начало непрерывной длительности действия,

5) начало постепенного завершения действия [Там же, 201]. Довольно подробно различные оттенки действия выражаются в

ненецком языке. Длительность характеризует непрерывное действие. Образуется эта форма при помощи суф. -мба (-ба -па); ср. пи-ре(сь) 'сварить', пиреба(сь) или пиремба(сь) 'варить' [Терещенко 1965, 902]. Форма множественного действия выражает повторность, многократность действия, совершение его многими лицами или переход на многие предметы. Показателем его является -р. При образовании данной формы наблюдается ряд изменений в звуковом составе глагольной основы: тэмда(сь) 'купить', тэмдорць 'покупать'. Форма множественного прерывистого действия служит для обозначения повторного действия, происходящего с перерывами. Показателем его является суф. -нга: тёре(сь) 'крикнуть', тёренг(ась) 'то вскрикивать временами, то замолкать'. Форма обычного действия употребляется в тех случаях, когда речь идет о действиях, совершающихся обычно. Показателем ее является суф. -сеты (-зеты,

20


-цеты): хангурцеты 'он обычно болеет'. Форма несовершенного действия выражает наиболее общее значение несовершенности действия, она выражается суф. -нго, -н(а), -д(а), -т(а).

Некоторые языки, например эвенкийский, обнаруживают необычайно подробную детализацию различных способов протекания действия.

Структурно аспектуальные формы эвенкийского глагола образуют следующую серию пар:

дав-а-д-дай 'ловить' дав-а-л-дай 'начать ловить' дав-от-дай 'ловить обычно' дав-у-т-тай 'держать' дав-гара-дай 'ловить не раз' дав-кат-тай 'ловить многих'

дав-дай '(из)ловить' -- дав-а-дан-дай 'ловить с перерывом, медленно'

дав-ван-дай 'ловить изредка' дав-у-с-тай 'ловить много раз' дав-а-на-дай 'пойти ловить' дав-а-нас-тай '(с)ходить поймать мгновенно' дав-а-малчи-дай 'ловить быстро' дав-а-м-дай 'хотеть ловить' дав-а-мал-дай 'захотеть ловить' дав-а-счи-дай 'пытаться ловить' дав-сан би-дэй 'сделать вид, что ловишь'

[Роббек 1982, 17].

Формально может быть также выражена интенсивность совершаемого действия. Суф. -щэ в кабардинском языке вносит в глаголы значение чрезмерности и избыточности действия: к!утэ-щэ-н 'продвинуться слишком', щысы-щэ-н 'сидеть слишком долго' [ГКЧЛЯ 1970, 182]. В якутском языке существует так называемый ускорительный вид, выражающий действие, совершаемое ускоренно: хаам-пахтаа 'шагай быстрее' [ГСЯЛЯ 1982, 278]. Значение интенсивности действия имеет глагольный суф. -tta, -ttä в финском языке. По своему значению слова с этим суффиксом лишь немногим отличаются от коренных слов, представляя собой их соответствия с более интенсивным значением [Хакулинен 1953, 254]; ср. фин. ehdättää 'ринуться, поспешить', ennättää 'успевать, настигать' и т.д.

В коми-зырянском языке существует особый глагольный суф. -ав-, -ал-, обозначающий рассредоточенное глагольное действие. Рассредоточенность глагольного действия может иметь место при следующих условиях: 1) при наличии множественности субъектов действия и их пространственной рассредоточенности, например: My выло вод-ал-1сны еджыд бобувъяс 'На землю ложились белые бабочки', 2) при наличии множественности субъектов действия и направленности их действий на разные объекты, например: Кадысь кадо шыбл-ал-гсны югыд ракетаяс 'Время от времени пускали яркие ракеты', 3) при единственном числе субъекта, но направленности

21


его действия на разные объекты, например: Me лэптали гираяс 'Я поднимал гири'.

Так называемый дистрибутивный и многократный виды в коми-зырянском языке связаны общностью происхождения. Элемент -л-, содержащийся в показателе дистрибутивного вида, является по-видимому, наиболее древней формой многократного суффикса.

В языке коми существует рефлективный вид. Рефлективный вид характеризует действие, завершившееся в относительно короткий период времени, после которого вновь наступает возврат к первоначальному состоянию, которое предшествовало этому действию, ср.: Мыччысьлк вавылас сомын лолыштны 'Показался на поверхности воды, чтобы вздохнуть'. Суф. -лы в форме мыччысьл1с показывает, что человек появился на поверхности воды на очень короткое время, чтобы вздохнуть, и нырнул под воду снова. Интересно отметить, что такое же значение есть и в мансийском языке: квалыглаг/ко ее 'встать и снова лечь' [Ромбандеева 1966, 354]. То же значение обнаруживается в селькупском языке: patay-Ityrgo 'нырнуть и вынырнуть' [Кузнецова и др., 1980, 228--229].

Довольно часто выражается однократное действие. Ср. фин. huoahtaa 'вздохнуть', kiskallaa 'рвануть', kirkaista 'крикнуть', коми-зыр. рез-обт-ны 'брызнуть', кыз-окт-ыны 'кашлянуть', удм. бышк-алт-ыны 'быстро ударить, полоснуть1, эст. seisatama 'внезапно остановиться', луг-мар. шук-ал-аш 'толкнуть', пу-ал-аш 'дунуть' и т.д.

Транслативные глаголы означают переход в определенное качество. Ср. аз. аз-ал 'уменьшаться', бош-ал- 'пустеть', узб. муз-ла-'леденеть', кирг. арык-ma- 'зудеть', чув. ват-ал- 'стареть', луг-мар. тошт-ем-аш 'стареть', из-ем-аш 'становиться маленьким', шем-ем-аш 'чернеть', коми-зыр. из-мы-ны 'каменеть', том-мы~ны 'молодеть', удм. урод-мы-ны 'похудеть', узыр-мы-ны 'разбогатеть', вож-ект-ыны 'зеленеть, становиться зеленым', горд-экт-ыны 'покраснеть', сьод-экты-ыны 'почернеть, потемнеть', ляб-зь-ыны 'ослабеть', вузь-ыны 'отсыреть' и т.д., эрзя-морд, валдо-м-омс 'стать светлым', чувто-м-омс 'одеревенеть', манс. монь-м-уцкве 'уменьшаться', пирся-м-кве 'стареть', фин. huononee- 'ухудшаться', kylmenee- 'охлаждаться', венг. kameny-ed-ik- 'делаться твердым', szep-ül- 'хорошеть', rövid-ül- 'укорачиваться', эст. аге-пе-та 'развиваться', kuju-ne-ma 'образовываться', kaive-ne-ma 'расширяться', tuge-ve-ne-ma 'усиливаться', як. ыыр-аа-'тяжелеть', сон-оо- 'толстеть', харан-ар- 'темнеть', хара-тый- 'почернеть', эрзя-морд, берянь-гадо-мс 'худеть', оргал-гадо-мс 'заболеть', беря-кадо-мс 'ухудшиться'.

Начинательные глаголы в некоторых языках также могут иметь особый показатель, ср. нен. пись-ла-сь 'засмеяться', марна-л-ць 'затрещать', эрзя-морд, чара-зеве-мс 'завертеться*, мокша-морд, лака-зеве-мс 'закипеть', коми-зыр. лзд-зь-ыны 'полететь'.

В некоторых языках имеет место выражение малой меры действия. Наиболее четко это прослеживается в языке коми. Средством ее выражения является глагольный суф. -ышт. Понятие малой меры является в изестной степени относительным -- от мгновенности и до довольно значительного объема "относительной маломерности

22


действия", ср. коми ворзь-ышт-ыны 'шевельнуться', мал-ышт-ыны 'ощупать', рипъял-ышт-ны 'слабо мерцать', поль--ышт-ны 'слегка дуть (о ветре)'.

Действие малой меры может выражать глагольный суф. -ылаа в якутском языке: ой-уолаа- 'попрыгивать, поскакивать', сот-уолаа 'тереть слегка', ыт-ыалаа 'постреливать' и т.д. [ГСЯЛЯ 1982, 286].

В селькупском языке также имеются суффиксы, обозначающие малую меру действия, ср. qattaptuqo 'слегка ударить' [Кузнецова и др. 1980, 230--231].

Необычные способы протекания действия отмечаются в папуасских языках, например, действие совершенное в пользу какого-то другого лица: асмат aw- 'жарить' -- aw-tan- 'жарить для кого-л.', напрасное действие, действие, которое кто-то собирается совершить и т.д. -- подробнее см. [Леонтьев 1974, 60].

Как говорилось выше, влияние контекста нередко приводит к тому, что видовые показатели не получают достаточно широкого развития и не выражают полностью все видовые оттенки. Нередки случаи, когда возникают специальные глагольные суффиксы для выражения таких характеристик глагольного действия, как мгновенность, многократность и т.д., однако эти показатели распространяются не на все глаголы, а только па сравнительно небольшую группу. Так, например, в марийском языке есть суф. -ал\-л-, выражающий однократное действие, и суф. -ышт, выражающий многократное действие, однако эти суффиксы могут присоединяться к весьма ограниченному числу глагольных основ.

Наклонения

Наклонением называется грамматическая категория, выражающая отношение действия или состояния к действительности. Трудность трактовки категории наклонения состоит в том, что оно тесно связано с временем, но эта связь имеет специфические особенности. Все косвенные наклонения можно разбить на две группы.

Есть наклонения, тесно связанные с планом будущего. Обычно это те наклонения, которые выражают желание, просьбу, побуждение, намерение, предположение и т.д. Выражаемые этими наклонениями действия фактически нереальные, т.е. в данный момент не происходящие. Говорящий только предполагает или желает, чтобы в близком или далеком будущем они осуществились: сядь рядом, пойдем и послушаем, я должен это сделать, чтоб ты лопнул, приду, если прикажешь и т.д.

Есть наклонения, связанные с уже осуществившимся действием, но говорящий не совсем уверен, что оно осуществилось, поскольку он сам не был очевидцем. Наглядным примером в этом отношении может быть наклонение неочевидности в тюркских языках, ср. тат.: Борын заманда булган, ди, бер кеше, анын, булган, ди, вч улы 'Был в древние времена, сказывают, один человек и было у него, говорят, три сына' (из татарской сказки). Говорящий сам не является очевидцем данного факта и сообщает о нем со слов

23


других. В его высказывании есть некоторый оттенок неуверенности. Эта же неуверенность может быть выражена и в греческом языке: "eXyev, ÔTI ypdcpa 'Он говорил, что он пишет' -- неуверенность выражена формой оптатива.

В различных языках мира наклонений немного. Наиболее распространенными являются условное и желательное.

Из косвенных наклонений в русском языке употребительно только повелительное. Ни конъюнктива, ни оптатива в русском языке нет. Это объясняется тем, что значения различных наклонений в русском языке могут быть выражены при помощи модальных слов и частиц.

Модальные частицы неоднородны по своему значению. Одни из них выражают волеизъявления говорящего, другие выражают отношение к действительности или к сообщению о каких-либо фактах. Модально-волевые частицы обычно употребляются при глаголе-сказуемом, привнося в значение сказуемого оттенок желательности, повелительности, возможности, долженствования. Очень употребительна приглагольная частица бы, которая в одних случаях привносит в значение сказуемого оттенок желательности, в других указывает на долженствование (ехать бы, шагать бы). Препозитивная частица ну может придавать высказыванию различные модальные оттенки, в частности оттенок побуждения к действию (А ну, нажимай). Частица -ка выражает побуждение, совет, смягченное требование (Скажи-ка дядя). Модальные частицы давай, дай-ка, давайте выражают побуждение к действию (дай-ка я погляжу).

В группу модальных частиц, выражающих отношение к действительности, входят разнородные по своему значению частицы -- утвердительные, отрицательные, вопросительные, обозначающие субъективную передачу чужой речи; частицы, выражающие отношение к достоверности высказываемого; сравнительные частицы, ср.: Ларец с секретом; Так он и без замка. Да, дерзкий человек! К частицам, обозначающим субъективную передачу чужой речи, относятся употребляемые обычно только в разговорной речи частицы де, дескать, мол и нек. др. К модальным частицам, выражающим отношение к достоверности высказываемого, относятся частицы, устанавливающие, действительно ли, достоверно ли явление, о котором говорилось в предложении. Таковы, например, авось, вряд ли, едва ли, едва ли не, пожалуй, чай, чуть ли не. Употребление будущего времени в русском языке также способно передать различные модальные оттенки, поскольку таковые очень часто содержатся в значении будущего времени [ГРЯ 1952, 643--644, 648]. Для конъюнктива в русском языке нет соответствующей формы; в некоторых случаях (в главных предложениях, что бывает довольно редко) он переводится будущим временем, например ТЮЦЕУ 'пойдем', повелительным наклонением, например \ir\ noiiîoriç 'не делай'; в других случаях (в придаточных предложениях, в которых он по большей части употребляется) он переводится русским условным и изъявительным наклонением.

24


Для оптатива в русском языке нет соответствующей формы. В главных предложениях он служит для выражения желания и переводится оборотом 'о если бы' с прошедшим временем (т.е. 'о если' с условным наклонением); в соединении с частицей äv он служит для выражения возможности и переводится условным наклонением или оптативом 'могу' с неопределенной формой (как латинский conjunctive optativus). В придаточных предложениях оптатив без частицы äv переводится условным и изъявительным наклонением. В соединении с частицей üv он переводится так же, как и в глагольных предложениях [Соболевский 1948i, 85].

Сходное положение наблюдается и в языке коми, в котором кроме изъявительного наклонения существует только повелительно« и условное. Различные модальные оттенки могут выражаться разными способами, например: Кьлодам став лэдзом ворса 'Сплавим весь заготовленный лес'. Желание выражено формой настояще-будущего времени изъявительного наклонения: Мед олас коми йоз! 'Да здравствует коми народ!' Желание выражено формой будущего времени и модальной частицей мед.

В латинском языке, где исчез древний оптатив и остался один конъюнктив, функции оптатива принял на себя конъюнктив. В латинском языке выделяется так называемый conjunctivus op tativus, или сослагательное желание. Он употребляется для выражения желания, чтобы что-либо случилось или не случилось в будущем, в настоящем или прошедшем. Например: Di tibi dent, quaecumque optes (Плавт) 'Да дадут тебе боги все, что ты желаешь'[Соболевский 19482, 194--195].

Вообще значения конъюнктива и оптатива в индоевропейском праязыке были, по-видимому, очень близки. В индоевропейском праязыке существовали три наклонения -- индикатив, конъюнктив и оптатив. Значение конъюнктива во всех языках, где он сохранился, варьируется. В некоторых контекстах он выражает нечто желаемое, служит также для выражения побуждения, в других он выражает действие, которое должно произойти. Конъюнктив употребляется в вопросительных предложениях, когда спрашивают о том, что должно произойти: лат. quid agam 'что мне делать?' По-видимому, общим значением конъюнктива было действие, хотя и не происходящее в действительности, но ожидаемое. Этим объясняется то, что в латинском, кельтских и -- в отдельных случаях -- в греческом конъюнктив получил значение будущего времени [Савченко 1974, 291].

Оптатив имеет два различных 'значения. С одной стороны, он выражает нечто желаемое, с другой, оптатив выражает действие возможное. Таким образом, значение оптатива сходно со значением конъюнктива. Различие состояло, по-видимому, в том, что конъюнктив выражал большую степень вероятности, чем оптатив [Там же, 293]. Этим объясняется и тот факт, что в различных языках мира он встречается значительно чаще. Конъюнктив либо совершенно отсутствует, либо встречается крайне редко.

Отличительной особенностью протоуральского языка была крайняя скудость наклонений: кроме повелительного и изъявительного

25


существовало некоторое подобие желательного, или возможностного, наклонения, которое сохранилось в марийском, финском, венгерском и отчасти в саамском и мордовских языках.

Исследование материалов старых и новых тюркских языков приводит к выводу, что в тюркском праязыке существовало по меньшей мере шесть отдельных разновидностей оптатива: 1) оптатив на -гай, 2) оптатив на -аи, 3) оптатив на -асы, 4) оптатив на -а, 5) оптатив на -са и 6) оптатив на -cap.

Те же наклонения, но обнаруживающие некоторые вариации значения, встречаются в различных языках мира. В чувашском языке есть особая форма, указывающая на возможность или невозможность совершения действия. Форма эта образуется прибавлением к основе глагола афф. -ай(-ей) [МГЧЯ 1957, 183]. Отрицательные формы этих глаголов отличаются известным постоянством и устойчивостью форм спряжения и значения. Что касается утвердительных форм их, то они являются довольно капризными. Значение их несколько видоизменяется в зависимости от формы. Они обозначают не только возможность действия, но иногда и быстроту и неожиданность его, желательность и прочее [Там же, 184].

В якутском языке выделяется утвердительное наклонение. Основное модальное значение глаголов данного наклонения состоит в том, что ими на основе определенных примет, признаков или оценки и обобщения конкретной ситуации говорящим лицом утверждается несомненная уверенность в совершимости действия, должного иметь место после момента речи [ГСЯЛЯ 1982, 328].

В ненецком языке существует предположительное наклонение, используемое для выражения действий, в отношении которых можно выразить только предположение, но не уверенность. Поэтому на русский язык эти формы переводятся с помощью таких слов, как: кажется, будто бы, оказывается, видать, словно, по-видимому, должно быть, наверное и т.п. [Терещенко 1947, 222].

Желательное наклонение в мордовских языках можно было бы уподобить оптативу других языков, но оно отличается от обычного оптатива тем, что передает желаемое, но неисполнившееся действие, ср.: Авазо кирдиксэлизе пейдеманзо, ды курстанзо менсь палыця чевенть лангс 'Мать хотела было удержаться от смеха, но смешинка слетела с ее уст прямо на огонек лучины' [ГМЯ 1980, 299]. Точнее это наклонение прерванного намерения.

Условно-сослагательное наклонение в мордовских языках выражает нереальное действие, которое мыслится условием для другого нереального действия в прошлом, например: Уляндерявлить тон ломань -- пелензэ царствам макспвия теть 'Был бы ты человеком, полцарства тебе отдал бы' [Там же, 298]. В мордовских языках существует также особо выделенное побудительное наклонение. Им выражается побуждение к совершению действия. По сравнению с повелительным наклонением значение это менее категорично, ср. кун-дазо 'пусть он поймет' [Там же, 296].

В эвенкийском языке существует побудительно-предостерегательное наклонение, выражающее побудительное действие с оттенком

26


предостережения. Наклонение вероятности в эвенкийском языке выражает вероятное действие с оттенком предостережения.

' В удмуртском языке существует наклонение притворного действия: лыдземъяськыцы 'притворяться читающим, делать вид, что читаешь' (лыдзыны 'читать*), ужамьяськыны 'притворяться работающим, делать вид, что работаешь'[ГСУ Я 1962, 231].

В ненецком языке существует особое наклонение аудитив. Чаще всего аудитив служит для выражения действий, устанавливаемых лишь на основании их слухового восприятия. Так, например, можно не увидеть пришедшего, но заключить о его приходе по шуму шагов, звуку голоса. Можно не увидеть собаки, но услышать ее лай и заключить, что она здесь. Можно не увидеть падения дерева, но узнать о нем на основании услышанного треска и т.д. [Терещенко 1947, 224].

В албанском языке выделяется адмиратив. Модальные значения адмиратива можно определить как выражение: 1) положительных эмоций говорящего (приятное удивление, радость, удовлетворение от неожиданного сообщения), 2) отрицательных эмоций (неприятное удивление, досада, неудовольствие, раздражение от сообщенного), 3) неуверенности, сомнения в каком-то факте, действии, сообщении, недоверия к сообщенному или совершенному факту и т.д. [Эйнтрей 1982, 111--112].

В тюркских и многих угро-финских и самодийских языках встречается наклонение неочевидности. Оно употребляется обычно в тех случаях, когда сам говорящий не был очевидцем действия, ср. тат.: Сецеллзре авырып улгзннэр. Ул ялгыз калган 'Сестры умерли от болезней. Он остался один'. Говорящий рассказывает об этих событиях со слов других, поэтому он употребляет в данном случае формы перфекта, которые, помимо перфектного значения, способны также выражать наклонение неочевидности. Этой же особенностью обладает перфект в языке коми, марийском и удмуртском, ср. коми: Запискаын висьтавсис, мый оти там воралысь кыйома ошкос, ошкыс ciuöc курччалома 'В записке говорилось, что молодой охотник охотился на медведя. Медведь его искусал'.

Значение неочевидности, возникающее обычно на базе перфектного значения, встречается и в других языках. Использование перфекта в этом значении не чуждо финскому и эстонскому языкам. На базе перфекта возникло пересказочное наклонение в болгарском языке. Перфект в таджикском языке может также применяться для выражения неочевидного действия. Значение прошедшего неочевидного может иметь и перфект в албанском языке. Отмечены случаи употребления его в этом значении и аварском языке [Саидов 1967, 795].

Характеризуя различные случаи употребления грузинского перфекта (результативного настоящего), Б.Т. Руденко отмечает, что этим временем пользуются для передачи событий, совершившихся некогда [Руденко 1940, 241, 242].

Своеобразное выражение наклонение неочевидности находит также в латышском и эстонском языках -- оно называется пересказочным,

27


ср. лтш. УщИ brivi runajot angliski 'Говорят, что он свободно говорит по-английски'; Ущ$ esot bijis Roma 'Говорят, что он был в Риме'; эст. Vend kirjutavat kirja 'Брат будто бы (или якобы) пишет письмо*.

Наклонение вероятности II в эвенкийском языке выражает значение предположения, что действие не было совершено, или неуверенности в том, что действие совершено, недоуменение в отношении совершенного действия. Наклонение вероятности III имеет значение вероятного действия, совершаемого обычно: Нунган долболтоно-тыкин клубтулэ нгэнэргун 'Он, наверное, каждый вечер ходит в клуб' [Константинова, Лебедева 1953, 167].

В абхазском языке есть призрачное наклонение, выражающее призрачность явления, то, что мерещится, мнится, представляется [ГАЯ 1968, 122].

Наклонения чаще всего образуются на базе глагольных времен изъявительного наклонения, значения которых способствуют развитию модальных значений. Довольно показательна в этом значении история различных форм сослагательного наклонения в грузинском языке. Сослагательное первое в этом языке произошло от форм прошедшего несовершенного [Котинова 1960, 4], сослагательное второе восходит к формам аориста [Там же, 5]. Касаясь истории сослагательного наклонения в мокша-мордовском языке, Д.В. Бубрих отмечал, что в мокшанском языке это наклонение совсем не отличается от второго прошедшего времени. Сослагательное наклонение возникает из прошедшего времени в очень многих языках. Так обстоит дело и в русском языке. Формы вроде грел бы, устал бы возникли из сочетания причастий на-л- и форм прошедшего времени быть -- был, бы и т.д. [Бубрих 1953, 100].

Прошедшее длительное время в персидском языке, помимо основного своего значения, может выражать нереальность действия [Расторгуева 1953, 639].

Использование прошедшего времени для выражения модальных значений объяснить нетрудно. Действие, относящееся к плану прошлого, в настоящее время не является реальным. Это обстоятельство могло послужить основой для развития модальных значений, ср. использование прошедших времен для выражения условного наклонения, например рус. я взял бы, кат. portaria 'я носил бы'. В валлийском и корнском языках имперфект соответствует по значению ирландскому условному наклонению [Льюис, Педерсен 1954, 322].

Существует мнение, что конъюнктив развился на базе футу-рального значения индикатива [Bassols de Clement 1948, 406--407].

Модальные значения могут возникнуть в результате переосмысления значения многократного действия. Пытаясь объяснить происхождение суффиксов возможностного сослагательного наклонения в финском языке, Д. В. Бубрих писал по этому поводу следующее: "Не может вызвать сомнений, что возможностное и сослагательное наклонение -- это по происхождению изъявительное наклонение на

28


-ne и -ise как глаголы видовой направленности. В возможностном наклонении перед нами по происхождению настоящее время глаголов на -ne, а"в сослагательном прошедшее время на -ise" [1955, 42].

Суффикс многократного действия -кшне в мокша-мордовском языке также имеет модальное значение.

Многократное действие представляет собой действие, совершающееся не в полную меру, отдельными актами. Нетрудно отсюда перекинуть мост к понятию возможности совершения действия или намерения совершить действие, осуществляющееся при определенных условиях. Таким образом, открывается возможность переосмысления значения многократного действия или действия малой меры в модальное значение.

Совершенно необычные наклонения существуют в папуасских языках.

В ряде языков Нагорья, замечает A.A. Леонтьев, имеются наклонения, обозначающие различные степени информированности говорящего о действии, например, в хули па-уа 'он ел' (я это видел, но воспринимал это как-то иначе, например, слышал, как он жевал); na-yi-da 'он ел' (и объедки налицо); na-yi-ya 'он ел' (объедки были, но их убрали). Есть еще предположительное наклонение (он ел, и остались какие-то косвенные свидетельства этого) и определенное наклонение (он ел, так как не мог не есть). В таирора налицо "аволинционалис" -- наклонение, обозначающее действие, которое почему-либо не устраивает говорящего, и он не хочет, чтобы оно совершалось [Леонтьев 1974, 63].

Формы косвенных наклонений в различных языках не обладают особой устойчивостью. Чаще всего они сливаются между собой или исчезают. В латинском языке конъюнктив и оптатив объединились в одном наклонении со значением нормальности действия, при этом возобладали в нем формальные признаки конъюнктива. То же самое произошло в германских языках [Савченко 1974, 315]. Индоевропейские формы императива в славянском исчезли, но оптатив получил значение императива. Конъюнктив не сохранился. В балтийских языках утрачены индоевропейские формы наклонений и медия [Там же,316--317]. Славянское условное наклонение объединяет в себе функции утраченных конъюнктива и оптатива [Panzer 1967,294].

В процессе исторического развития условное (конъюнктив) и желательное (оптатив) наклонения в осетинском языке стали перекрещиваться семантически: одно и то же значение выражалось и формами условного, и формами желательного наклонения. Это повлекло за собой их формальное слияние (например, в прошедшем времени). Процесс слияния исторического оптатива и конъюнктива еще не закончился [ГОЯ 1963, 249]. В современном эстонском и ливском языках это наклонение полностью исчезло. По наблюдениям П.А. Аристэ [Ariste 1967], в водском языке оно встречается нечасто, а в некоторых местностях, а также в городах полностью исчезло. В ингерманландском диалекте финского языка

29


оно только сохранилось в глаголе line-, В вепсском и карельском языках наклонение возможности встречается редко [Tauli 1966, 157].

Формы настоящего времени конъюнктива, за немногими исключениями, исчезли в большинстве немецких диалектов [Martin 1954, 63].

ГРАММАТИЧЕСКИЕ ФОРМАТИВЫ, ВЫРАЖАЮЩИЕ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ СЛОВАМИ

Формативы этого типа довольно резко отличаются от формативов, лежащих в основе классификации имен существительных, прилагательных и глаголов по признакам.

Возникает большой и интересный теоретический вопрос, в какой мере различные отношения зависят от признаков предметов и явлений и определяются ими.

В языкознании с давних пор установилось мнение, что так называемые грамматические значения обладают значительно большей степенью абстрактности по сравнению с значениями лексическими. A.A. Шахматов писал по этому поводу: "Реальные значения слов каждого языка так же разнообразны, как разнообразны представления, возникающие в мышлении в результате знакомства с внешним миром. Формальные значения слов, напротив, ограничиваются вообще немногочисленными категориями" [1952, 267].

Вообще само положение о том, будто свойства вещей создаются их отношениями, абсолютно неверно. У классиков марксизма на этот счет есть определенные высказывания: "...свойства данной вещи не возникают из отношения к другим вещам, а лишь обнаруживаются в таком отношении" [Маркс, Энгельс, т. 23, с. 67].

Важность категории отношения в системе материалистической диалектики неоднократно подчеркивали классики марксизма-ленинизма. Ф. Энгельс писал, что "о телах вне движения, вне всякого отношения к другим телам, ничего нельзя сказать" [т. 33, с. 67]. В. И. Ленин отмечал: "Всякая конкретная вещь, всякое конкретное нечто стоит в различных и часто противоречивых отношениях ко всему остальному... бывает самим собою и другим" [т. 29, с. 124]. Но когда заявляют, что язык есть имманентный объект, который не дан нам в непосредственном чувственном опыте, то ошибочность такой точки зрения заключается в том, что она фактически провозглашает онтологическую равноценность вещей и отношений, принципиальную неприменимость к ним критерия первичности и производства (вторичности) [Мельничук 1970, 61].

Наконец, существует взгляд, полностью уподобляющий грамматику геометрии. Согласно этому мнению, грамматика дает правила об изменении слов, имея в виду не конкретные слова, а вообще слова, лишенные какой-либо конкретности. Она дает правила для составления предложений, имея в виду не конкретные предложения, а вообще всякие предложения. Абстрагируясь от частного и конкретного как в словах, так и в предложениях, грамматика берет то общее, что лежит в основе изменения слов в предложениях, и строит из него грамматические законы. Подобно геометрии,

30


грамматика рассматривает не конкретные отношения конкретных предметов, а отношения вообще, лишенные всякой конкретности. Иными словами, грамматика -- это царство абстрактных отношений. Подобный взгляд в свое время был оценен критически.

"Грамматика далеко не всегда относится с бесстрастным геометрическим равнодушием к конкретной природе слов, т.е. к его лексической семантике. Известно, что в русском языке (как и во многих других) ряд словообразовательных суффиксов соединяется со словами определенной семантики. Например, суффиксы -еныш и -енок (-онок) соединяются только с основами имен существительных, обозначающих животных (гусеныш, утеныш, змееныш; козленок, орленок, волчонок, галчонок и т.д.). В соответствии с подобной дифференциацией словообразовательных суффиксов в русском языке имеются, с одной стороны, клубника, земляника, черника... с другой стороны, телятина, козлятина, курятина, медвежатина, но невозможны образования вроде клубнятина или козляника. Грамматическая категория вида в русском глаголе может получать различное выражение в зависимости от лексической семантики. Так, глаголы несовершенного вида, обозначающие процессы действия или состояния, не связанные с результатом или отдельными моментами их течения, не имеют соответствующих образований совершенного вида (непарные глаголы бездействовать, отсутствовать, присутствовать, содержать, соответствовать, стоять)... Группа бесприставочных глаголов, обозначающих движение, имеет двоякие образования несовершенного вида -- кратный и некратный -- бегать и бежать, бродить и брести, возить и везти, водить и вести, ездить и ехать и пр. Еще отчетливее зависимость грамматических правил от лексической (конкретной) семантики слов проступает в языках, проводящих деление знаменательных слов по многочисленным классам: включение слов в тот или иной класс, характеризующийся особыми парадигмами, проводится только на основе семантических признаков.

Все подобные примеры, число которых можно было бы бесконечно увеличить, свидетельствуют о том, что геометрическое определение природы грамматики нельзя признать исчерпывающим и универсальным" [Звегинцев 1962, ПО].

Вследствие широко распространенного у нас нечеткого понимания природы грамматики В.А. Звегинцев не замечает, что он фактически говорит здесь не о грамматике, а о лексике, так как приведенные им слова не выражают никаких отношений.

Необходимо отметить, что на протяжении десятков лет критика структурализма ведется в одном и том же плане. Она всегда отталкивается от недопустимости примата отношений, провозглашения независимости их от вещей.

Прежде чем говорить об отношениях, необходимо разобраться, какие отношения существуют вообще и чем отличаются те отношения, с которыми имеет дело грамматика, от всех других отношений, в которые вступают вещи окружающего нас мира.

Классики марксизма, рассматривая отношения, имеют в виду

31


прежде всего отношения вещей. К. Маркс писал: "Способность вещи есть... нечто внутренне присущее вещи, хотя это внутренне присущее ей свойство может проявляться только... в ее отношении к другим вещам" [т. 26/III, с. 143]. "... свойства данной вещи не возникают из ее отношения к другим вещам, а лишь обнаруживаются в таком отношении" [т. 23, с. 67]. И здесь К. Маркс имеет в виду вещи, а не что-либо другое.

Заметим, что критики структурализма, применяя в основном правильные философские формулы, не совсем верно подходят к явлениям языка. Многие из них исходят из того, что отношения между вещами это то же, что и отношения между словами. Философские работы, посвященные категориям вещи, свойства и отношения, не дают никакого ответа на поставленный нами вопрос.

Различных отношений существует великое множество. Можно говорить о синтагматических и парадигматических отношениях, отношениях генетических, отношениях принадлежности, отношении между предметами, отношении части к целому, отношении признака к предмету, причинно-следственных отношениях, семейных, дипломатических отношениях, отношениях между полами, классовых отношениях, отношениях правовых, количественных, отношениях между звуком и значением, ассоциированных отношениях, торговых отношениях и т.д.

Отношения между вещами в очень сильной степени зависят от свойств самих вещей. Существует, например, определенное отношение между видом растения или животного и окружающей средой. Определенные виды животных и растений могут существовать только в определенных районах земного шара. Это отношение зависит от определенной физической принадлежности данного растения или животного к определенной среде. Человек может вступать во многие отношения с другими людьми, но количество и характер этих отношений во многом будет зависеть от качеств данного человека. Отношения не могут существовать сами по себе. Они могут быть только отношениями между вещами. Если вещь вступает в какие угодно отношения и отношения абсолютно индифферентны к самим вещам, то это значит, что сами вещи лишены какой-либо качественной определенности.

Как уже указывалось выше, классики марксизма, говоря об отношениях, имели в виду отношения вещей. Грамматических отношений специально они не рассматривали. А эти отношения могут иметь свою специфику.

Надо помнить, что примат свойств вещей и в этих случаях является определяющим. Возьмем для примера такое отношение, как отношение субъекта к объекту. Совершенно очевидно, что оно может существовать только в том случае, если глагол переходный. Установление обусловленности отношения здесь настолько очевидно, что даже не требует специальных исследований.

Если взять такое пространственное отношение, как местоположение одного предмета внутри другого, то такое отношение зависит только от одного свойства -- размеров, обеспечивающих

32


возможность вмещать один предмет в другой. Если это условие соблюдено, то вы можете помещать внутри одного предмета любой другой, наделенный какими угодно качествами. Все эти качества при соблюдении указанного условия не будут оказывать абсолютно никакого влияния на качество названного отношения.

Такое пространственное отношение, как положение предмета между двумя предметами или среди других предметов, будет еще более абстрактным. Здесь отношение будет очень мало зависеть от качества самих предметов.

Буквально то же можно сказать и о таком пространственном отношении, как движение от предмета. Здесь такое качество предмета, как его размер, не играет сколько-нибудь значительной роли.

Человек может вступать в самые различные отношения с другими людьми и предметами окружающего мира. Он может вступать в брачные отношения, завязывать торговые отношения, может стать владельцем имущества, получить какие-либо права, стать членом партии, научного общества, сберкассы, акционерного общества, заключить с кем-либо договор, стать должником кого-нибудь. Все эти разные отношения могут быть выражены одним и тем же языковым способом типа: глава семьи, владелец дома, арендатор дома, член партии, член научного общества, член сберкассы и т.д. Отсюда можно сделать один, весьма важный вывод -- отношения между словами в языке более абстрактны по сравнению с реальными отношениями, существующими между отдельными вещами.

Языковые отношения обладают огромной инклюзивной особенностью, т.е. они могут включать в себя, покрывать собой огромное количество самых разных жизненных отношений.

Падежные формативы и их семантические аналогии как наиболее показательный пример выражения отношений  между словами

Отношения между словами познаются человеком в жизненной практике. Многократное повторение определенных отношений создает в голове человека так называемую категорию опыта. По существу это понятийная категория, которая может найти выражение в языке. Каким способом эта категория может быть изображена в языке, зависит от лингвокреативного мышления. Лингвокреативное мышление может произвести выбор средств выражения, оно может определить семантический объем категории, особенности ее сочетаемости и т.д. Многое здесь будет определяться также имманентными законами лингвистического знака. Все это можно легко понять при анализе конкретных примеров.

Обычно принято делить падежи на две группы -- так называемые субъектно-объектные падежи, куда входят именительный, родительный, дательный и винительный, и падежи местные, объединяющие самые различные падежи, имеющие пространственные значения.

33


Необходимо отметить, что такое разделение оправдано только с функциональной точки зрения. Что касается вопроса о происхождении этих падежей, то здесь какие-либо разграничительные линии произвести трудно, так как субъектно-объектные падежи могут происходить от косвенных. Так, например, родительный падеж в тюркских, а также в финно-угорских языках, по всей видимости, произошел от инструктива, в индоевропейских языках он в какой-то мере ведет свое происхождение от аблатива. В языке коми он отчасти происходит от инструктива и частично от аблатива. Дательный падеж, как показывает история различных языков, почти как правило, развивается на базе развития значения направительного падежа. Есть факты, указывающие на возможность возникновения винительного падежа на базе значения направительного падежа, ср. лат. Romain ire 'идти в Рим', др.-инд. gramam gaëthati 'идет в деревню'. В одном из диалектов языка коми окончание винительного падежа совпадает с окончанием дательного падежа, возникшего на базе значения направительного.

В связи с этими предварительными замечаниями полезно произвести обзор различных субъектно-объектных и местных (пространственных) падежей в широком масштабе.

Именительный падеж. Именительный падеж, как правило, не имеет никаких особых падежных окончаний. Правда, основа слова может иметь различные наращения, но эти наращения обычно не имеют характера особых падежных суффиксов.

Во многих языках мира именительный падеж обычно выступает как субъект действия.

Исключение в этом отношении может представлять встречающаяся в некоторых языках мира эргативная конструкция. Подлежащее в эргативном падеже обычно встречается в тех случаях, когда глагол является переходным, ср. груз, kacma sahli ааЪепа 'человек построил дом', каб. щ!алэм письмо итхащ 'парень написал письмо', авар, хъаравулас склад ц!унула 'сторож охраняет склад', лезг. бубади ктаб къачуна 'отец взял книгу' и т.д.

Многие лингвисты пришли к выводу, что эргативная конструкция предложения не может быть приравнена к номинативной конструкции и имеет совершенно особую сущность.

При номинативном строе языка именительный падеж не зависит от семантики глагола. Наоборот, в эргативной конструкции падеж подлежащего зависит от семантики глагола. Глагол в эргативной конструкции управляет падежами главных членов предложения, т.е. эргативным и абсолютным падежом, в котором всегда стоит прямое дополнение.

Именительный и винительный падежи в эргативной конструкции отсутствуют. Субъект, направляя действие на объект, уже получает содержание активного деятеля.

Эргативный падеж подлежащего переходного предложения отличает активное участие субъекта в им совершаемом действии. Объект в эргативной конструкции пассивен. Фактически выделяются две разновидности субъекта -- субъект действия и субъект состояния.

34


Следует при этом заметить, что под субъектом состояния понимается прямое дополнение. Эти две разновидности субъекта в номинативном предложении не различаются.

В структуре эргативного предложения выделяется ведущее значение не грамматической категории, а логической. Грамматическая форма обусловливает разновидности выступающего в них субъекта. Субъект оказывается также зависимым, как и объект.

В синтаксисе переходного глагола субъект перестает быть главным членом. Синтаксическая роль субъекта в эргативной конструкции принижена. Переходный глагол согласуется лишь с ближайшим объектом.

Следует, однако, заметить, что такое понимание сущности эргативной конструкции нисколько не разрешает некоторых серьезных противоречий.

Во-первых, появление в различных языках эргативной конструкции. Многие утверждают, что основной причиной образования эргативной конструкции в различных языках является наличие переходных глаголов. Эргативная конструкция предложения превращается в одно из средств выражения переходности. Так, например, Г.А. Климов, характеризуя эргативный строй, утверждает, что доминирующим в структурном механизме эргативного строя можно считать лексикализацию главных основ по принципу переходности/непереходности [1973, 3--4]. Предложение в любом языке мира по существу представляет развертывание различных признаков предмета, о котором идет повествование. Глагол -- это процессуальный признак. Если глагол сочетается с прямым дополнением, то становится абсолютно ясно, что этот глагол переходный. Переходный глагол здесь уже достаточно охарактеризован, и эргативный падеж в данном случае не нужен. Он становится совершенно лишним. Поэтому во многих языках мира существуют переходные глаголы, но сами эти языки не имеют эргативного падежа.

Во-вторых, неоформленность винительного падежа также не является показателем эргативности, так как переходные глаголы могут сочетаться с формальным винительным падежом, ср. рус. читаю книгу, потерял шапку и т.п. Вместе с тем есть языки, в которых винительный падеж отсутствует, например английский, но тем не менее переходные глаголы в этих языках существуют.

В-третьих, утверждают, что в эргативной конструкции эргатив обладает особой активностью. Но это утверждение даже не имеет достаточных логических оснований. Разве в неэргативной* конструкции абсолютный (точнее именительный) падеж не может быть активным, ср. рус. Конь бежит очень быстро; Отец мой работает изо всех сил. В эргативных языках в этих случаях именительный, или абсолютный, падеж не может быть заменен эргатив-ным. Как же все это связать с понятием активности?

Предтечей эргативной конструкции была номинативная конструкция типа Мальчик ест яблоко. Лингвотехническое неудобство этой конструкции состояло в том, что ни падеж субъекта действия, ни падеж объекта действия не были оформлены. Их функции

35


определялись местоположением. В языке возникла необходимость более точно их обозначить. Чтобы точнее обозначить объект действия в глагол был включен показатель объекта. Однако дистантный способ обозначения объекта все же не исключал необходимости более точного обозначения субъекта действия. В результате действия этой тенденции возник особый падеж -- эргатив.

Может опять-таки показаться, что в различных языках мира существует необычайное разнообразие падежей с самыми различными значениями. Но в действительности это не так. В языках мира встречаются падежи, обладающие наибольшей частотностью употребления. Эти падежи можно было бы назвать основными падежами. Падежи с необычными значениями встречаются сравнительно редко.

Родительный падеж. Существует во многих языках мира.Основная функция -- выражение принадлежности. На базе этого основного значения обычно развиваются все его другие значения.

Наиболее простой способ выражения принадлежности -- простое соположение двух имен существительных, не имеющих никаких специальных показателей, ср. манс. [ja wata], хант. [johan хопэт)] 'берег реки' (букв, 'река берег*), брет. репп an dragon 'голова дракона' (букв, 'голова дракон*), валл. capten y Hong 'капитан корабля' (букв, 'капитан корабль1), др.-евр. ban adam 'сын человека' (букв, 'сын человека'), индонез. rumah bapek 'сын отца' и т.д.

Такой способ выражения, по-видимому, отражает глубокую древность, когда притяжательные отношения понимались еще как пространственные и близость предмета символизировала какие-то его близкие отношения с другими предметами, и мало эффективен. Чаще всего два имени образуют так называемую изафетную конструкцию, когда они формально объединяются связующими элементами.

История различных языков наглядно показывает, что способ прямого соположения часто заменяется различными показателями род. падежа. Такими показателями могут быть даже частицы.

В современном еврейском языке появилась так называемая nota genitivi, в арамейском языке роль показателя род. падежа стало играть указательно-относительное местоимение di: арам, abuhi di malka 'отец царя' (букв, 'отец его, который царя*) [Дьяконов 1967, 393].

Сочетание типа status constructus существовало и в египетском языке. Однако наряду с этим способом в египетском языке употреблялся так называемый косвенный, или опосредствованный, родительный падеж. Косвенный родительный падеж образовывался с помощью особой частицы род. падежа --n(i).

Особенно нагляден процесс распада status constructus в современных арабских диалектах. Отношение род. падежа выражается в живых говорах простым контактом предыдущего определяемого с последующим определением. Например, bayt al mal 'дом денег' (т.е. казначейство). Однако наряду с этим простейшим средством выработалось и другое (более сложное, но и более четкое): опре-

36


деляемое, обязательно снабженное артиклем, соединяется с определением посредством слова, обозначающего имущество; особенно распространено mata, mta (Магриб), ta перед согласными и tie перед гласными (Мальта), beta (Египет), taba (Сирия); особо mal (Месопотамия), hagg (Аравия), hona (Судан): is-stamparija ta gvern 'правительственная типография'.

В Марокко для этой же цели пользуются еще относительным местоимением di или d, иногда в распространенной форме dial, например, sura dial blad или sura dial I-blad 'план города' [Юшманов 1938, 31].

В современном амхарском языке возможна конструкция, напоминающая древнесемитский status constructus, например, feres bet 'лошадь дом' = 'конюшня'. Обычно же род. падеж предваряется относительным местоимением, который становится как бы предлогом, например, пэ-nygus bet 'царя дом' = 'дворец' [Юшманов 1959, 20].

В языке тигринья принадлежность может выражаться, как в древне-семитских языках, путем непосредственного соположения двух имен существительных, например biet feres 'конюшня' (букв, 'дом лошади'), gual Gebru 'дочь Ибру' (Джебраила) и т.д. Вместе с тем существует другой способ выражения этих отношений посредством слова nay (первоначально 'вещь1), например gual nay Gebru 'дочь Джебраила' [Rossini 1940, 106].

В современном яванском языке значение принадлежности может выражаться простым соположением двух существительных, например omah bepak 'дом отца' [Теселкин 1961, 37], но оно может выражаться и суф.-е, например omah-e bepak 'дом отца' [Там же, 38].

Рассматривая способы выражения род. падежа в пехлевийском и ранненовоперсидском, П. Хорн указывает на способ простого соположения двух имен существительных, когда управляемое (sub-stantivum rectum) находится перед управляющим (substantivum re-gens), например Eren xu&ai 'властитель Ирана'. Следует при этом иметь в виду, что в древнеперсидском был род. падеж. Очевидно, способ простого соположения установился после исчезновения древне-персидского родительного падежа. Ярким доказательством невыразительности способа простого соположения является возникновение в пехлевийском языке и окончательное развитие в новоперсидском языке так называемой изафетной конструкции.

Сущность этой конструкции состоит в том, что управляемое и управляющее связываются между собой посредством так называемой идафы /, развившейся из относительного местоимения hya 'который', ср. совр. перс, kisvar-i Iran 'страна Ирана, страна, которая Ирана'. Роль идафы в данном случае совершенно аналогична d в арамейском и сирийском, которое также восходит к относительному местоимению со значением 'который'[Horn 1901, 108].

В кабардинском языке отношение принадлежности может быть выражено простым сопоставлением двух имен существительных, например унагъуэ мылчку 'имущество семьи', къуажэ щ!алэгъ\'а.1Э 'молодежь села'. Маловыразительность этой конструкции была при-

37


чиной появления своеобразной изафетной конструкции, передающей эти отношения более четко, ср. унагъуэм и мылъку 'имущество семьи' (букв, 'семья ее имущество^, кьуажэм и щ!алэгъуалэ 'молодежь села'.

Форма родительного падежа может возникнуть на основании переосмысления значения относительного прилагательного. Таким путем возник, например, родительный падеж в маратхи [Bloch 1919, 207].

Относительное прилагательное и родительный падеж имеют точки соприкосновения в семантическом плане, поскольку они оба могут выражать идею принадлежности, ср. фин. Karjalan joet 'реки Карелии' и karjalainen 'карельский', т.е. 'принадлежащий к Карелии'.

Д.В. Бубрих предполагает, что родительный падеж в финском языке произошел от локатива. Ход ответвления генетива понятен: isän talo означало сначала 'дом у отца', а потом стало означать 'дом отца'. Идея связи вещей по месту дала начало связи вещей по принадлежности [Бубрих 1955, 12--13]. Следует заметить, что и комитатив также предполагает связь предметов по месту, ср. отец с плугом, дом с окнами. На основании этих конструкций могли возникнуть в отдельных языках конструкции с родительным падежом, типа плуг отца и окна дома. По-видимому, таким путем возник родительный падеж в тюркских и угрофинских языках.

Некоторые исследователи связывали суф. род. п. -нь в мордовских языках с суффиксом относительного прилагательного -нь на том основании, что в мордовском и марийском языках относительные прилагательные и родительный падеж имеют одинаковые суффиксы; ср. эрзя-морд, кевень 'камня' и 'каменный', г.-мар. пун 'дерева' и 'деревянный*.

Родительный падеж может возникнуть в результате переосмысления отложительного падежа, или аблатива. Таким, например, является по происхождению родительный падеж на о в славянских и балтийских языках.

В языках аналитического строя значения родительного падежа могут выражаться предложными конструкциями. Чаще всего в таких конструкциях фигурирует предлог, имеющий значение 'от' или 'из', ср. van в голландском, fun в идиш, de в романских языках, af в норвежском, of в английском, min в арабском и т.д.

В различных языках мира для выражения функции родительного падежа широко используются частицы, ср. вьет, sach cua sinhvien 'книги студента'.

Дательный падеж. Как показывает история различных языков, дательный падеж чаще всего возникает в результате переосмысления значения направительного падежа, ср. тат. урман-га 'в лес', но кыз-га 'девушке', аз. амбара 'в амбар', но сээта 'на часы', мар. чодралан 'к лесу', но йолташлан 'товарищу' и т.д.

Возможно также происхождение окончания дательного падежа из послелога, ср. эрзя-морд, кудо-нень' дому', где в окончании -нень скрыт послелог тэн 'к'.

Основное значение дательного падежа -- значение косвенного

38


объекта, но в некоторых языках дательный падеж может иметь несколько значений. Дательный падеж в корейском языке характеризуется следующими значениями: 1) значение косвенного объекта, предмета, на который направлено действие (дательный направления); 2) значение места действия или местопребывания, местонахождения, места обнаружения чего-либо (дательный места); 3) значение времени (дательный времени); 4) значение причины (дательный причины) [Мазур 1962, 40].

В грузинском языке дательный падеж имеет значение винительного. В кавказских языках дательный падеж также употребляется вместо именительного, когда в роли сказуемого выступает глагол чувственного восприятия. Основной грамматической чертой, присущей глаголам verba sendend! в этих языках, является постановка субъекта в дательном падеже в отличие от глаголов переходных (с субъектом в им. и эрг. падежах) и непереходных (с субъектом в им. падеже). Ср. груз. BavXvs deda h-u-qvars 'Ребенок любит свою мать' (букв. 'Ребенку любится мать1). Аналогичное построение предложения при инверсивных глаголах наблюдается почти во всех иберийско-кавказских языках с развитой системой склонения [Гецадзе 1979, 107--108].

В некоторых языках наблюдается тенденция к слиянию дательного падежа с родительным. Так, например, уже в древне-болгарском языке принадлежность предмета могла выражаться и родительным и дательным падежом [Meyer 1920, 71]. Затем дательный падеж, особенно дательный приглагольный, все чаще и чаще стал выражаться аналитической конструкцией с предлогом не. Поскольку дательный падеж мог вообще заменять родительный, то конструкция с предлогом на совершенно вытеснила родительный падеж [Там же]; ср. совр. болг. Цель и задачи на историческата грамматика.

В современном румынском языке формы дательного и родительного также совпадают, например: damn 'господин' -- damn 'господина' или 'господину', casa 'дом' -- case 'дома' или 'дому'. Исторически форма damn восходит к латинской форме дат. п. ед. ч. dominas [Rothe 1957, 64], а форма case - к латинской форме дат. п. ед. ч. casae [Там же, 98]. Совпадение форм родительного и дательного падежей наблюдается также в албанском языке, например mail 'горы' и 'горе', shoku 'товарища' и 'к товарищу'. Исторически форма родительно-дательного падежа современного албанского языка восходит к дательному падежу [Baric" 1959, 26].

Винительный падеж. Существуют языки, в которых винительный падеж не имеет специального форматива. Его функции определяются порядком слов, ср. англ. / take the key 'Я беру ключ', болг. Майката дава хляб на детето 'Мать дает хлеб ребенку', осет. Гал дон аназы 'Вол (бык) воду пьет', фр. Nous avons pris une chambre 'Мы взяли комнату', индонез. saya membeka pinta 'Я открываю дверь', вьет, toi ru con 'Я баюкаю ребенка' и т.д.

С лингвистической точки зрения такое положение, по-видимому, не является особенно удобным. В ряде языков появляется показатель

39


винительного падежа, если он приобретает особое значение. Так, например, в тюркских языках и абсолютном большинстве угро-финских языков особый показатель винительного падежа появляется обычно в тех случаях, когда винительный падеж обозначает определенный объект, ср. тат. Без бу кызны курдек 'Мы видели эту девушку', эрзя-морд. Сон нолдызе лишменть 'Он отпустил лошадь' (мне известную), удм. Коля тон та газетъесыз люкыли 'Коля, ты распредели эти газеты'.

Нечто подобное наблюдается также в монгольских, новоиндийских и иранских языках.

В истории различных языков винительный падеж довольно неустойчив. Древний винительный падеж во многих языках исчез. Так, например, винительный падеж на -т, свойственный некогда древнеиндийскому, исчез во всех новоиндийских языках. Исчез древний винительный падеж в семитских языках, характерный для латинского языка винительный падеж на -т исчез в романских языках. Нет никаких следов древнеперсидского и авестийского винительного падежа в современных иранских языках. По-видимому, в древности не было специального винительного падежа в финно-угорских и тюркских языках.

Основная причина такой неустойчивости заключается в том, что винительный падеж достаточно надежно выражен порядком слов. Именно такая позиция винительного предохраняет его от смешения с именительным. Дополнительное его обозначение становится как бы лишним. Этим объясняется также тот примечательный факт, что показатели винительного падежа часто имеют непадежные значения.

Некогда присущий древнееврейскому языку специальный винительный падеж с окончанием -а исчез, но позднее эта утрата была частично восполнена. Если винительный падеж относится к неопределенному имени существительному, то он не имел специального окончания. Если же существительное, выступающее в функции винительного, было определенным, то перед ним появлялась особая частица eth, так называемая nota accusativi [Klima, Segert 1956, 83].

Аналогичное положение существовало и в сирийском языке. Винительный падеж, выражающий неопределенный объект действия, не имел никакого окончания. Если объект действия был определенным, то перед ним употреблялся предлог /[Brockelmann 1968, 115].

Винительный падеж, выражающий функцию определенного объекта действия, получил в амхарском языке специальное окончание -п. например: beth-h- n ayebu 'Дом твой видел я', т.е. 'Я видел твой дом' [Юшманов 1959, 26].

В древнеперсидском языке некогда существовал винительный падеж. Позднее древняя система падежей стала разрушаться. В средне-персидском она полностью утратилась.

Однако форма винительного падежа, полностью совпавшая с формой именительного, не стала универсальным средством выражения объекта действия. По-видимому, порядок слов в предложении ока-

40


зался недостаточным. Но здесь опять-таки стали развиваться показатели непадежных значений. В современном персидском языке винительный падеж иногда выражается послелогом -га. По мнению многих исследователей, этот послелог указывает на определенный объект.

Иногда показатель винительного падежа -га выступает в роли дополнительного средства, выделения прямого объекта. В языке белуджей винительный падеж совпал с именительным. В случаях, когда возникает необходимость в выделении объекта действия или нужно избежать смешения, в роли винительного употребляется косвенный падеж с частицей -га [Geiger 1901, 239].

Есть языки, в которых винительный падеж имеет тотальное оформление и употребляется во всех случаях. К таким языкам принадлежат японский, русский, чеченский и др.

В некоторых языках показатель прямого объекта глагольного действия может быть выражен дистантным способом, ср. абх. [s-ab at' м i-i-goyt] 'Мой отец лошадь берет' (букв, 'мой отец лощадь ее он берет'). В данном случае объект аГхэ 'лошадь' имеет повторение в виде показателя объекта в самой глагольной форме: первое / в i-i-goyt выступает показателем объекта, относящегося к классу не-человека.

Нечто подобное происходит и в палеоазиатских языках, ср. чук. Гым-нан ты-пэля-гъа-н оргор эмнун-кы 'Я оставил нарту в тундре'. Глагольная форма ты-пэля-гъа-н также представляет комплекс, состоящий из следующий частей: т(ы) -- субъектный префикс 1-го лица глагола в прошедшем времени и // -- объектный суффикс 3-го лица ед. числа. Таким образом, предложение 'Я оставил нарту в тундре' принимает вид: 'Я оставил ее нарту в тундре'.

Семантический объем винительного падежа в разных языках может быть неодинаков. В финском языке винительный падеж употребляется менее часто, чем в русском языке, поскольку он выражает действие, достигшее предела, ср. Lain kirjaa 'Я читал книгу'. Более узкую сферу употребления имеет винительный падеж также в эвенкийском языке, поскольку с ним конкурирует винительный неопределенный. В русском языке винительный падеж употребляется для выражения категории одушевленности, ср. вижу стол, но вижу мужчину. Основным стимулом ее возникновения явилась необходимость различения падежа действующего лица (именительного) и падежа объекта действия (винительного), после того как формы этих падежей совпали у основ мужского рода на -о. -и, -i. Возникновение необходимости в различении падежа объекта далее объясняется тем, что русский язык имеет свободный порядок слов. Это значит, что место, которое занимает слово, не содержит указания на его синтаксическую функцию. Так, например, в предложении Мать любит дочь слово мать является субъектом действия. Поскольку в этих двух функциях могли выступать только одушевленные имена существительные, то создание особого винительного падежа для одушевленных имен существительных муж.

41


рода (например: Жена уважает мужа) способствовало хотя бы частичному устранению нежелаемой омонимии форм именительного и винительного падежей [Виса" 1970, 117--118].

В испанском языке перед прямым дополнением, называющим лицо, употребляется предлог а, например: Ayer Fernando encontre a su hermano 'Вчера Фернандо встретил своего брата' [Виноградов 1965, 230].

В румынском языке винительный падеж существительных, обозначающих живые существа, обязательно имеет перед собой предлог /><•-; Eu vadpefratre 'Я вижу брата'[РРС 1941, 385].

Пространственные падежи. Местный падеж. Довольно широко распространен в различных языках мира. Чаще всего он выражает местонахождение предмета внутри другого, предмета, ср. эрзя-морд. кудо-со 'в доме', луг.-мар. эн эр-ыште 'в реке', фин. talo-ssa 'в доме', коми-зыр. керка-ын 'в избе, в доме', венг. vâros-ban 'в городе', осет. ком-ы 'в ущелье', тамил, витт-ил 'в доме', тур. ev-de 'в доме', эвенк, бира-ду 'в реке', монг. жил-д 'в году', манс. хап-н 'в лодке', эст. raama-tu-s 'в книге' и т.д.

В некоторых языках существует местный падеж, означающий нахождение предмета на поверхности другого предмета, ср. венг. lov-on 'на лошади',фин.talo-lla 'на доме', осет. зэхх-ыл 'на земле'. В корейском языке местный падеж раскрывает значение места -- конкретной пространственной характеристики, например: Ури-нын пан-ес ир-ханда 'Мы работаем в комнате'[Мазур 1962, 47].

В аварском языке существует местный падеж, который выражает преимущественно пребывание внутри предмета, представляющего собой собирательное единство (росуль 'в ауле"), или внутри какой-либо сплошной среды (салуль 'в песке', лъелъ 'в воде5) [Саидов 1967, 731]. По-видимому, такое же значение имеет так называемый вещественный падеж в чеченском языке. Вещественный падеж, отмечает А.Г. Мациев, выражает в основном свои значения -- пребывание, нахождение, а также движение предмета внутри сплошной массы другого предмета (обычно жидкости) [1961, 579]. В аварском языке различается также местный падеж, обозначающий пребывание в предмете, имеющем внутри пустоту, которая может быть вместилищем для чего-либо, например: roqob 'в доме', qanssinib 'в сундуке'[Жирков 1936, 164].

Разновидностью местного падежа является так называемый про-латив, или продольный падеж, обозначающий движение вдоль чего-нибудь, ср. коми-зыр. вор-in1' 'в лесу', удм. луд-эти 'по полю'.

Эвенкийский язык различает так называемый направительно-про-дольный падеж. Имя существительное в направительно-продольном падеже имеет значение места или предмета, по краю которого, вдоль которого, над которым совершается действие: Орон курек.ш хуктыдерен 'Олень бежит вдоль ограды'; Би дэтыкли даримасиним 'Я объезжаю тундру по краю'[Константинова 1964, 59].

Направительный падеж. Основная функция направительного падежа -- обозначение направления. Направительный падеж встречается во многих языках мира, ср. коми-зыр. вор-ö, фин. metsa'â'n,

42


тат. урман-га 'в лес', осет. ком-ма 'в ущелье', эрзя-морд, веле-с 'в деревню', венг. vâros-ba 'в город', луг-мар. чодра-шке 'в лес', эст. maja-ne 'в дом', чеч. юьрт-а 'в село' и т.д. То же значение в других языках может быть выражено при помощи предлогов и послелогов.

В некоторых финно-угорских и тюркских языках, если глагол имеет значение совершенного вида, вместо местного употребляется направительный падеж, ср. коми-зыр. вора eouti 'зублудился в лесу', мар. ялеш шочыж 'родился в деревне', эрзя-морд, озавтынь умарина саде 'посадил яблоню в саду', тат. Бала тактага язды 'Мальчик написал на доске'.

К числу падежей, выражающих направление, относится так называемый достигательный падеж, или терминатив, ср. коми-зыр. вородз 'до леса', удм. коркаозь 'до дома', эст. Tartu-ni 'до Тарту' и т.д. По сравнению с направительным падежом терминатив имеет меньшее распространение.

Отложительный падеж. Основная функция отложительного падежа -- обозначение движения от предмета или изнутри предмета. Отложительный, или исходный, падеж встречается во многих языках мира, ср. тур. Ankara-dan 'из Анкары', венг. vâros-bol 'из города', коми-зыр. кар-ысь 'из города', фин. talo-sta 'из дома', эст. kooli-st 'из школы', манс. хап-ныл 'из лодки', др.-лат. rivôd 'от реки', арм. банвор-иц 'от рабочего', цыг. гаве-стар 'из деревни', монг. но-м-оос 'из книги'.

Там, где отсутствуют синтаксические падежи, эти же отношения могут быть выражены при помощи предлогов и послелогов.

Некоторые языки особо выделяют отложительный падеж, обозначающий движение от поверхности предмета, ср. фин. talolta 'от дома', коми-зыр. ворсьань 'от леса' и т.д.

Творительный, или инструментальный, падеж. Основная функция этого падежа -- обозначение орудия действия. Творительный, или инструментальный, падеж встречается во многих языках мира: ср. коми-зыр. чер-он, монг. сух-эзр, чеч. дагар-ца 'топором', рус. топором, эск. пана-мын 'копьем', арм. банвор-ов 'рабочим', монг. солхи-ор ветром' и т.д. Иногда он играет роль агенса.

В языках, не имеющих синтетических падежей, это же отношение может быть выражено посредством предлогов и послелогов.

В эрзя-мордовском языке местный падеж имеет также значение творительного: кудо-со 'в доме' и узерь-сэ 'топором'.

Творительный падеж в уральских языках возник на базе так называемого н-ового локатива. Первоначальное значение местонахождения могло послужить причиной возникновения производного значения совместного пребывания, ср. рус. сидит около меня и сидит со мной. В дальнейшем в отдельных языках значение совместного пребывания могло превратиться в значение обладания чем-либо или в значение принадлежности.

Совместный падеж, или жомитатив. Основная его функция -- выражение совместности, ср.коми-зыр. ныв-код 'с девушкой' ('иду с девушкой1), тамил, манидан-оды 'с человеком', осет. лаг-има

43


'с человеком', венг. elvtdrs-sâl 'с товарищем', монг. ах-аар 'с братом', эст. söbera-ga *c другом'.

В языках, не имеющих совместного падежа, это значение может передаваться при помощи предлогов и послелогов.

Значение комитатива близко к значению творительного и местного падежа. Поэтому в истории различных языков эти падежи нередко сливаются. Творительный падеж иногда имеет значение не только творительного, но и комитатива, ср. коми-зыр. муно зорд-он 'идет с дубиной', удм. сахар-ен чай 'чай с сахаром', кеньыр-ен шыд 'суп с крупой'.

Для кавказских языков характерно деление местных падежей по сериям. В лакском языке они по своему образованию и значениям распределяются по сериям, которые определяются соответствующими падежными аффиксами -- показателями, выражающими нахождение или движение предметов в разных положениях в пространстве. Так, например, падежные формы къатлуву 'в комнате', къатлува 'из комнаты', къатлувун 'в комнату', къатлувух 'через комнату', къатлувунай 'по направлению к комнате' объединены общим падежным показателем в и составляют одну серию, в отличие от падежных форм къатлуй 'на комнате', къатлуйа 'сверху комнаты', къатлуйн 'на комнату', къатлу ах 'через поверхность комнаты', кьатлуйнай 'по направлению на комнату', которые объединены общим показателем и и составляют другую серию [Муркелинский 1967, 492].

Аварские падежи группируются в три серии -- серия покоя, серия направления и серия исхода; в каждую серию входят по пять падежей, означающих какое-либо пространственное отношение, нахождение на поверхности предмета, около него, в нем, под ним, внутри него [Саидов 1967, 731].

Полисемантичность падежей. Падежи во многих языках являются полисемантичными. Один падеж может иметь довольно много значений. Так, например, местный падеж в бенгальском языке может также иметь значение дательного: атау das täkä diben 'дайте мне десять рупий'; значение направительного падежа: ami sahare gelam 'я иду в город'; значение творительного падежа: as ami kuthar-e gâch kätilam 'я рублю дерево топоромГ

Многозначны также падежи в кабардино-черкесском языке, например эргативный падеж. Он может иметь значение дательного и творительного падежа, а также местного и исходного, выступать в качестве определения в аттрибутивно-пассивных комплексах, например: фызым и босцей 'платье женщины', обозначать предмет, с которым сравнивают [ГКЧЛЯ 1970, 66].

Такой же многозначностью обладает и послеложный падеж. Он может иметь значение творительного, местного, направительного.

Локативная форма в языке зулу обозначает пространственные отношения (местонахождение предмета или направление его движения). Оттенки локативного значения формально не отображаются, а проявляются лишь в контексте или определяются значением глагола сказуемого, например: kumuntu 'в человеке, к человеку, от

44


человека, на человека' и т.п.; embuzeni 'в котле, к котлу, на котле' и т.д. [Охотина 1961, 29].

Причины такой многозначности могут быть различными.

В кабардино-черкесском языке значение различных падежей, в особенности местных, могут выражаться превербами. Значение падежных суффиксов в известной степени ослабляется, и они становятся полисемантичными.

Роль падежных суффиксов может ослабляться, когда язык от синтетического строя переходит к аналитическому.

При выражении грамматических отношений путем сочетаний предлогов с падежной формой функция дифференциации значений переходит на предлоги. Роль падежей при этом становится излишней. Любопытно в этом отношении образование так называемого косвенного падежа.

В вульгарной латыни большинство старых латинских падежей подверглось редукции, в результате чего остались только два падежа -- именительный (casus reclus) и винительный (casus obli-quus). Именительный падеж сохранил функции именительного падежа старой латыни. Форма винительного падежа, выступая в роли косвенного падежа, выполняла функции родительного, дательного, винительного прямого дополнения, аблатива места, времени, образа действия и аблатива с предлогами.

Многообразие функций делало косвенный падеж не очень неясным. Он стал перенапряженным. Возникла тенденция к более четкому выражению синтаксических функций путем употребления предлогов, ср. фр. la chambre de son père 'комната его отца'.

Нечто подобное происходило также в истории иранских и некоторых индийских языков. Там также возникла двухпадежная система, причем косвенный падеж обычно употребляется с послелогами.

Встречаются аналитические языки, где падежные отношения могут выражаться при помощи предлогов и послелогов одновременно. Иногда вместо послелогов употребляются также наречия, ср. в афганском: пэ мез ки 'в столе' [Шафеев 1955, 1062], лэ кор цэха ватэл 'выходить из дома'.

Многозначность падежей может быть результатом падежного синкретизма. По неизвестным причинам, чаще всего причинам фонетическим, ряд семантически совершенно различных падежей может получить совершенно одинаковую форму, ср. норв.-саам. sad du 'песок' и 'песка', в кольско-саам. vor 'лес' и 'леса', норв-саам. luokka 'откос' и 'откоса', кольско-самм. var-est 'в лесу' и 'из леса'. В древнетюркском местный падеж одновременно имел значение исходного: коз-дэ 'в глазах' и каган-та 'от императора'. В тунгусо-маньчжурских и монгольских языках, а также в якутском местный падеж совпадает с направительным, эвенк, бираду 'в реке' и 'в реку', бур. гэртэ 'в доме' и 'в дом', як. оскуолага 'в школе' и 'в школу'. В хантыйском языке наблюдается совпадение местного и творительного падежей, например хопны 'в лодке' и 'лодкой'. В албанском языке наблюдается омонимия родительного и дательного падежей, ср. mali 'гори' и 'горе'. Омонимия падежных окончаний

45


наблюдалась также в латинском и греческом языках, ср. лат. rosae 'розы' и 'розе', pueris 'мальчикам' и 'мальчиками*.

Форматив -ши в грузинском языке соответствует по значению и местному, и направительному падежам: Боту мши 'в Батуме' и 'в Батум'.

Следует заметить, что многозначность может наблюдаться и в аналитических конструкциях, ср. в хинди гхар мэ 'в доме' и 'в дом', мэз пар 'на столе' и 'на стол'.

Могут быть случаи, когда аналитический строй языка полностью еще не сформировался, вследствие чего наряду с синтетическими падежами могут употребляться и аналитические конструкции. В немецком языке наряду с родительным падежом встречается аналитическая конструкция с von, ср. Die Zahl der Kriegsgefangenen - Die Zahl von der Kriegsgefangenen 'число военнопленных'.

Некоторые авторы грамматик бенгальского языка в одну и ту же парадигму помещают наряду с синтетическими падежами типа balak-e 'мальчику', balak-er 'мальчика' также такие падежи, как творительный balaker dvara 'мальчиком'.

В ряде языков можно встретить разные способы выражения падежных отношений. В бенгальском языке наряду с синтетическим местным падежом типа nagare 'в городе1 можно встретить образование nagar madhye 'в городе' (букв, 'в середине города7), в осетинском наряду с басты 'в стране' употребительно также басты мидаг, в новогреческом наряду с OTT^V лбХл, 'в городе' употребительно цеоо OTi^v л6Хт|.

В некоторых языках встречаются и более редкие падежи. В эвенкийском языке существует направительно-местный падеж. Имя существительное в направительно-местном падеже имеет значение предмета или места, перед которым, около которого совершается действие: Тогокло тэгэкэл 'Сядь у окна'; Нунган мокла иллан 'Он остановился около дерева' [Константинова 1964,58].

В некоторых финно-угорских языках встречается превратительный падеж, означающий результат превращения: манс. хап-ыг 'лодкой стал'.

Осетинский язык выделяет особый уподобительный падеж, отвечающий на вопрос 'подобно чему?'.

В языке коми существует так называемый достигательный падеж. Он служит для указания цели или причины действия: муна ва-ла 'иду за водой', кула шог-ла 'умираю с тоски'.

В табасаранском языке существует один из местных падежей (местный VI), например сундхи-гь 'между сундуками'. Этот падеж выражает пребывание между однородными предметами, а также между частями одного предмета [Жирков 1948, 71]. Значение 'между' охватывает целую серию падежей, куда входят также исходные и направительные падежи.

Один из падежей 3-й серии в лакском языке может иметь значение 'через пространство, находящийся за домом', а другой падеж 4-й серии означает 'через пространство, находящееся у самого дома' [Муркелинский 1967, 493].


Выражение времени

Время в языке выражает отношение действия или состояния к определенной временной плоскости. Выражение времени -- характерная особенность коммуникации, осуществляемой при помощи языка. В различных языках мира выражение времени очень часто связано с выражением вида. Поэтому в целях ясности изложения полезно хотя бы вначале абстрагироваться от этой характерной особенности глагольных времен и рассматривать их только в плане соотнесенности действия или состояния с определенной временной плоскостью. Можно выделить несколько типов такой соотнесенности.

Языки с формально неразвитыми системами времен. В мире существуют языки, временные системы которых не развиты. Обычно такие языки довольствуются относительно малым количеством времен. Чаще всего они имеют три времени -- настоящее, прошедшее и будущее, соотносимые с соответствующими временными планами. В хантыйском языке (среднеобский диалект) существуют только два времени -- настоящее-будущее и прошедшее. Мало времен и в венгерском языке. В современном венгерском языке изъявительное наклонение имеет три времени -- настоящее, прошедшее и будущее. Система времен дунганского языка имеет всего четыре времени. Три времени различает индонезийский язык. Чешский язык также различает только три времени -- настоящее, прошедшее и будущее. К этой категории языков можно также отнести польский, белорусский и русский языки.

Скудость системы глагольных времен отнюдь не означает, что глагольные времена в этих языках не способны выражать такие значения, как перфективность, многократность, совершенность/несовершенность и т.д., -- все это возможно, но обеспечивается другими средствами.

К языкам, в которых глагольные времена специально не фиксированы, прежде всего относится китайский. В нем существуют так называемые видо-временные формы, но ни настоящее, ни прошедшее, ни будущее времена не имеют сколько-нибудь определенных и устойчивых показателей. Время обычно определяется по контексту.

Во вьетнамском языке в определении времени действия огромную роль играет также контекст. Очень часто время определяется только контекстом. Если же из контекста неясно, к какому времени относится действие, то для уточнения времени действия употребляются: 1) наречия времени и наречные существительные типа 'сегодня', 'вчера', 'завтра' и т.д., 2) служебные слова, которые ставятся перед глаголом [Баринова 196S, 111--112].

Реальное время совершения действия в кхмерском языке определяется либо контекстом, либо лексически при помощи слов типа 'сегодня', 'вчера', 'в следующем году', 'только что' и т.п. [Горго-ниев 1966, 78]. В индонезийском языке saja datang означает 'я прихожу, я пришел и я приду' [Baumann 1967, 47].

В различных языках иногда встречаются времена, которые очень

47


трудно соотнести с каким-нибудь временным планом, поскольку такие времена в различных условиях могут иметь значение настоящего, прошедшего и будущего.

К временам этого рода относится неопределенное время в ненецком языке. Н.М. Терещенко так определяет значение этого времени: "Неопределенное время, как это следует из самого его названия, не связано с обозначением вполне определенного временного представления. Временное значение, выраженное неопределенным временем, довольно широко. Формы неопределенного времени могут иметь значение и настоящего времени и прошедшего (чаще недавно прошедшего), а в сочетании с показателем несовершенного вида -- также и будущего времени" [1947, 184]. То или иное значение форм неопределенного времени, -- замечает далее Н.М. Терещенко, -- зависит в первую очередь от характера действия, выражаемого глаголом. У глаголов, действие которых мыслится как длящееся, формы неопределенного времени имеют чаще значение настоящего (хотя могут иметь также значение прошедшего). Напротив, формы неопределенного времени, образованные от глаголов кратковременного или мгновенного действия, имеют значение прошедшего времени [Там же, 185].

Неопределенное время присуще также и другим самодийским языкам. Оно встречается в селькупском, нганасанском и энецком языках. В кабардинском языке существует время, называемое "аорист первый". В современном языке и в фольклорных текстах аорист употребляется для выражения мгновенности действия прошедшего времени, но он может выражать также значение настоящего и будущего времени [ГКЧЛЯ 1970, 135].

Имперфект в истории арабского языка мог иметь значение настоящего, будущего и прошедшего времени.

Наиболее типичным глагольным временем, выражающим результат действия, является перфект. В языках мира перфект имеет огромное распространение. Оно фактически не зависит ни от строя языка, ни от его генетической принадлежности. Он встречается в индоевропейских, финно-угорских, тюркских и кавказских языках. Иногда время имеет другое название, но фактически является перфектом. Таково, например, прошедшее неочевидное в некоторых тюркских и восточных финно-угорских языках. В лезгинском языке прошедшее III по значению полностью совпадает с перфектом. Перфектное значение может иметь форма на -ж в калмыцком языке, поскольку она обозначает действие, которое совершилось в прошлом, а по своему результату обнаруживается в виде следствия в настоящее время [ГКЯ 1983, 219]. Приглагольный показатель те- в языке суахили в большинстве случаев указывает на совершенность или результат действия [Мячина 1960, 34].

В китайском языке морфема ла, помимо идеи завершения действия и становления состояния, придает глаголам значение перфектности, показывая, что действие совершилось, но результат его виден и

48


сказывается в настоящем времени, например цзуй жэнь паола 'преступник сбежал* [Короткое и др. 1961, 67].

Конечно, могут быть языки, не имеющие перфекта, но огромное распространение его в различных языках мира свидетельствует о том, что особое выражение результата действия представляет коммуникативную необходимость.

Время совершения действия может быть недостаточно определенным, например: Я видел детей или Я буду заниматься спортом, т.е. 'Я ничего не говорю о том, когда я видел детей и когда я буду заниматься спортом'. Однако нередко возникает необходимость точного указания момента совершения действия. Для этой цели языки используют различные средства.

Наиболее показательным в этом отношении являются времена типа английского Present continuous и Past continuoustense. В тюркских языках была довольно сильна тенденция к созданию специальных форм определенного настоящего времени. Эта тенденция не во всех тюркских языках проявлялась в одинаковой степени, но в языках Средней Азии и Сибири она проявлялась достаточно наглядно. В казахском языке существуют две разновидности настоящего времени -- так называемое настоящее переходящее и настоящее конкретное. Настоящее переходящее указывает на действие или событие, совершающееся постоянно: кос ошады 'птицы летают', сексевэл жаксы жанады 'саксаул хорошо горит' [СКЯ 1962, 338]. Настоящее конкретное выражает действие, происходящее в данное время, в данный момент. Например: квн жавып тур 'идет дождь' (букв, 'небо (в данный момент) находится в состоянии дождя*); о л хат жазып отыр '(он в данный момент) пишет письмо1 [Там же, 337]. Ср. также ног. бара ятырмын 'я иду в данный момент'; узб. ёза ётирман, кирг. жазып жатамын 'я пишу в данный момент' и т.д.

В сфере прошедшего времени, так же как и в сфере настоящего, в тюркских языках проявлялась довольно заметная тенденция к созданию форм прошедших времен, выражающих действие, связанное с определенным моментом в прошлом, ср. каз. Келе жатыр edÎM 'Я приходил тогда', узб. Ёза ётган едим 'Я писал тогда', алт. Барып дьаттым 'Я ехал тогда', тат. Бара идем 'Я шел тогда' и т.д.

Категория конкретной длительности находит свое выражение также в корейском и японском языках, ср. кор. Нас-ыл калго иссо Точу серп' [Холодович 1954, 101].

Одним из средств, уточняющих момент речи, является создание релятивных (относительных) глагольных времен. Типичным примером относительных глагольных времен может быть плюсквамперфект.

В языках земного шара плюсквамперфект имеет довольно широкое распространение. Импликативно плюсквамперфект тесно связан с перфектом. Если в языке существует перфект, то его обычно сопровождает плюсквамперфект. Этот факт имеет определенное объяснение. Существование перфекта и плюсквамперфекта наблюдается во

49


всех современных германских и романских языках -- шведском, норвежском, датском, исландском, фарерском, голландском, фризском, немецком, французском, испанском, итальянском, португальском, каталанском, провансальском, румынском, молдавском и ретороманском. Оно наблюдается в новогреческом, албанском, чешском, лужицком, сербохорватском, словенском, словацком, финском, латышском и эстонском, а также в марийском и тюркских языках.

Сосуществование перфекта и плюсквамперфекта имело место и в древних языках, например в латинском и греческом. Плюсквамперфект обычно образуется из того же языкового материала, что и перфект, отличаясь от него лишь отдельными деталями. Чаще всего общей основой перфекта и плюсквамперфекта является причастие прошедшего времени, ср. нем, ich.habe gaschrieben 'я написал', ich hatte geschrieben 'я написал раньше', др.-рус. писал семь 'я написал', писал бых 'я написал' или 'писал раньше'.

С исчезновением перфекта обычно исчезает и плюсквамперфект. В современном русском языке нет ни перфекта, ни плюсквамперфекта. Чем объяснить эти особенности? Почему во многих языках, совершенно различных по своему характеру и не связанных общностью происхождения, наблюдается закономерное сосуществование перфекта и плюсквамперфекта?

В языке возникает необходимость выразить действие, которое бы предшествовало другому действию, осуществлявшемуся в плане прошлого, и при том выступало бы как действие, уже законченное по отношению к другому действию. Перфект, который всегда выражает действие законченное, явился очень удобным материалом для выражения действия, закончившегося раньше другого действия в прошлом. Только этим можно объяснить загадочный факт сосуществования перфекта и плюсквамперфекта, наблюдаемый, как говорилось выше, в самых различных языках мира.

Некоторые языки показывают в значении времен степень удаленности речевого акта от данного момента.

В эвенкийском языке существуют три оттенка будущего времени глагола: будущее I, будущее II и будущее III. Будущее I имеет значение действия, которое будет совершено в отдаленном или неопределенном будущем. Будущее II имеет значение ближайшего будущего времени. Будущее III также имеет значение весьма близкое будущему II, указывая на совершение ближайшего действия с оттенком некоторой неопределенности [Константинова, Лебедева 1953, 152--153]. Отдаленное будущее время существует также в эвенкском языке.

Недавнопрошедшее (прошедшее категорическое) существует в якутском языке. Наряду с ним выделяется в якутском языке прежде-прошедшее повествовательное время. В отличие от недавнопрошедшего времени, эта форма времени служит для обозначения таких прошлых действий, которые отдалены от момента речи относительно более длительным отрезком времени; обычно оно употребляется для повествования о событиях сравнительно большой давности [ГСЯЛЯ 1982, 310].

50


Сюда же относится давнопрошедшее I в лезгинском языке, которое выражает действие, совершившееся в отдаленном прошлом. Близкое прошедшее время в эскимосском языке указывает на действие, которое только что совершилось, или на действие обычное, которое началось в прошлом и продолжается в данный момент [Меновщиков 1960, 241]. Близкое будущее время в этом же языке указывает на действие, которое начнется непосредственно после момента совершения речи [Там же, 242]. Форма прошедшего времени с афф.-e в калмыцком языке передает значение однократного очевидного действия в недавнем прошлом [ГКЯ 1983, 215]. Первое прошедшее время в монгольском языке передает действие, которое совершилось в момент речи. Второе прошедшее время обозначает действие, которое предшествовало моменту речи [Тодаева 1951, 107]. Третье прошедшее время обозначает действие давно прошедшее, но неизвестное до этого слушателю [Там же, 108].

Системы глагольных времен содержат времена, которые находятся на стадии отмирания. Сербохорватские формы прошедшего времени делятся по образованию на сложные (перфект, плюсквамперфект, прошедшее предположительное) и простые (аорист и имперфект). Самым употребительным временем является перфект [Гудков 1969, 54]. Аорист редко употребляется в разговорном языке и почти не встречается в публицистике. В современном языке имперфект также малоупотребителен [Там же,57--58]. Почти полностью исчезло прошедшее длительное в мокша-мордовском языке (типа моралень 'я пел*), перфект и плюсквамперфект в карельском и венском языках довольно редки. Также редки эти времена в языке коми.

В некоторых языках глагольные времена начинают становиться полисемантичными, утратив при этом первоначальную видовую специализацию. Аорист в албанском языке выражает не только законченное, но также и незаконченное действие в прошлом. Перфект в албанском языке иногда употребляется для выражения законченности действия в прошлом. В современном албанском языке иногда без всякого ущерба для смысла аорист может употребляться вместо перфекта.

Залог

Залог выражает отношение между субъектом и объектом действия. Субъект может быть непосредственным производителем действия, и это действие направляется на какой-либо внешний объект (действительный залог). Действие, осуществляемое субъектом, может быть направлено на этот же объект (возвратный залог), действие, осуществляемое двумя или несколькими субъектами (взаимный залог), действие может быть сосредоточено в самом субъекте или совершаться в интересах субъекта и т.д.

Эти отношения между субъектом и объектом действия могут возникнуть в процессе общения, независимо от того, средствами какого языка оно осуществляется, однако лингвокреативное мышление может подобрать при создании конкретных языков различные формы их выражения.

51


В языках мира наибольшее распространение имеют залоги страдательный, возвратный и средний. Страдательный залог существует во многих языках мира, и способы его образования отличаются довольно большим разнообразием. Тем не менее во всем этом многообразии можно выявить два основных пути развития страдательного залога 1) на базе возвратного залога и 2) на базе языковых средств или ограничивающих, или полностью устраняющих активность действующего субъекта.

Ниже будут рассмотрены наиболее типичные способы образования страдательного залога.

Развитие страдательного залога на базе возвратного залога. Это ян пение происходит довольно часто. Наглядным примером может служить хотя бы русский язык, в котором формы страдательного залога совпадают с формами возвратного залога: Он умывается и Дом строится плотниками. Такое совпадение является типичным для всех славянских языков. В пермских языках показатели страдательного залога одновременно являются показателями возвратного залога, ср. коми-зыр. cmpöum-сь-ыны 'строиться' и пась-та-сь-ны 'одеваться', удм. пвла-сь-кыны 'умываться' и лэсьти-ськ-ыны 'строиться'. Суф. -в- в мордовских языках может иметь и возвратное и страдательное значение, ср. эрзя-морд, вельтя-в-омс 'покрываться', пурна-в-омс 'собираться', но леде-в-емс 'быть скошенным' от ледемс 'косить'.

Совпадение форм страдательного и возвратного залогов имеет широкое распространение в современных романских языках, ср. исп. La casa se construye muy de prisa 'Дом строится очень быстро'. В итальянском языке возвратные формы глагола могут иметь значения страдательного залога, например: Dove si vendono i bigliettil 'Где продаются билеты?' Сочетание глагола с частицей se как средство выражения страдательного залога широко применяется в португальском языке. Часто этот способ употребляется в румынском и французском языках: рум. carlea se traduce in limba ro-mina 'Книга переводится на румынский язык'[Садецкая 1962, 196].

В древнеисландском языке возвратная форма глагола могла иметь также страдательное значение. Это значение легло в основу форм страдательного залога в современном исландском, а также в шведском, датском и норвежском языках.

В большинстве семито-хамитских языков -- кушитских, берберских, из семитских языков -- в эфиопском и аккадском и в более поздних арамейских пассивное значение вторично получают возвратные формы глагола [Дьяконов 1967, 249].

В мансийском языке показателем страдательного залога является суф. -ее (ала-ве 'он убиваем' или 'его убивают"). Показатель страдательного залога -ее в мансийском языке, по-видимому, генетически связан с суф. -pu, -py, -а, -у в финском языке. Этот суффикс может иметь и возвратное и страдательное значение, например, tai-pu-a 'гнуться, сгибаться', potk-u-a 'качаться' и т.д.

Спряжение пассивных глаголов в венгерском языке за немногими

52


исключениями ничем не отличается от спряжения возвратных глаголов, например ruhaz- 'он одевает', ruhazkodik 'он одевается' [Si-monyi 1907, 354].

Глаголы с суф. -н- в тюркских языках могут иметь пассивное и возвратное значение, ср. тат. -юы-н-ам 'умываюсь' и ей сал-ын-ган 'дом построен'.

В цыганском языке страдательный залог также выражается формами возвратного залога: морава-пэ- 'моюсь', кэрэла-пе 'делаюсь' [Вентцель 1966, 75].

Возможность превращения возвратного залога в пассивный основывается на одной общей особенности этих двух значений. В том и другом случае субъект испытывает определенное действие. При возвратном значении он испытывает на себе собственное действие, при пассивном значении он испытывает на себе действие другого субъекта.

Страдательный залог и медиум. Формально страдательный залог часто смешивается с медиальным залогом. Особенно показательно смешение форм пассива и медиума в древнегреческом языке, где пассив имеет формы, общие с медиумом. Единственное отличие пассива от медиума состоит в том, что пассив имел особую форму аориста. В латинском языке парадигма пассива ничем не отличается от парадигмы медиума, который был представлен так называемыми отложительными глаголами, ср. лат. laudor 'меня хвалят, я хвалим' и vereor 'я боюсь' или honor 'я уговариваю'. В древне-армянском языке медиум формально не отличался от пассива [Jensen 1959, 114].

Большая часть страдательных форм в енисейско-орхонских и наиболее древних уйгурских памятниках имеет медио-пассивное значение, которое сохраняется в некоторых тюркских языках и в более позднее время [Севортян 1962, 499].

Причина смешения форм медиума и пассива опять-таки заключается в наличии точек соприкосновения между медиальным и пассивным значениями. С.И. Соболевский выделяет два значения греческого медиума: medium indirectum и medium directum. Непрямой средний залог (medium indirectum) означает действие, которое субъект совершает для самого себя, ср. др.-гр. TtopiÇouai 'доставляю себе'. Прямой средний залог (medium directum) означает действие, которое субъект совершает над самим собою. Он переводится возвратным залогом глагола, ср. Xûouai 'моюсь'[Соболевский 1948i, 290].

Возвратное значение медиума -- это именно то, что сближает его с пассивом.

Развитие страдательного залога на базе глаголов, выражающих состояние. Страдательный залог может развиваться на базе глаголов, выражающих состояние. В латинском языке глагольная основа с суф. -е имела непереходное значение. В латинском языке есть много глаголов на -ео, означающих состояние или положение: caleo 'быть теплым, горячим', timeo 'бояться'. В греческом

53


языке глагольная основа с суф. -Е служила страдательным залогом, например е-тил-п.-у 'я был побит'[Линдсей 1948, 86].

С помощью суф. -/ в древнеармянском языке образовался пассив глаголов с основой на -е (berim 'я несом, меня несут4). А. Мейе предполагал, что это -/- напоминает суффикс славянских и литовских глаголов, выражающих состояние, например прасл. -bid-i-tu 'не спит'. Тематическая форма того же суффикса образовывала в индоиранских языках пассив на -уа, ср. др.-инд. budh-ya-te 'его будят' [Meillet 1903, 17].

Развитие залоговых значений на базе значений суффиксов многократного действия. Примеры такого рода представлены в некоторых уральских языках. Показатель страдательного залога -ijl-ej в хантыйском языке возводится к глагольному суф. -j. В финском, мордовском, хантыйском, пермских языках и в юракском диалекте ненецкого глаголы с этим суффиксом могут иметь значение длительности действия, которое развилось из первоначального значения многократности действия.

В ненецком языке суф. -j служит для образования возвратных глаголов. Ср., например, lyrjara-j-uw 'я спрятался', sob-j-uw 'я вернулся' [Терещенко 1947, 207]. Возможна генетическая связь этого суффикса с показателем страдательного залога -ij/-aj в хантыйском языке.

В языке коми значение страдательного залога может выражаться суф. -сь. Этот суффикс некогда имел значение многократного суффикса.

Показателем страдательного залога в норвежско-саамском диалекте саамского языка является суф. -juv-vu (dolvu-juv-vum 'его ведут' или 'он ведом1). Б. Коллиндер выделяет здесь суф. -M/MV и сопоставляет его составную часть -му- с уральским суффиксом многократного действия [Collinder 1960, 275].

Суффиксы страдательного залога -л- и -н- в тюркских языках некогда были суффиксами многократного действия. Отдельные реликты этого значения сохранились в тюркских языках по сей день, ср. тур. e'$-ele-mek 'разрывать' (от e$mek 'рыть), тат. свйлэ-н 'говорить несколько раз' (от свйлэ- 'говорить1) и т.д. По-видимому, на базе многократного значения сначала развивается медиальное значение, которое позднее превращается в возвратное, а затем в пассивное.

Использование причастия прошедшего времени для образования форм страдательного залога. Причастия прошедшего времени используются довольно часто для образования форм страдательного залога. Это объясняется тем, что второе причастие может обозначать признак, не приобретенный самим субъектом. Например, в древнеанглийском сочетания глаголов wesan, Ыоп 'быть' и weorf>an 'стать' со вторым причастием могли означать, что субъект действия обладает признаком или получил признак в результате действия, произведенного над ним.

Аналогичный путь развития наблюдается в готском и немецком.

54


В готском языке уже возникает новая форма с причастием II страдательного залога, которое может употребляться как всякое прилагательное в предикативных словосочетаниях с глаголами wisan 'быть' и weorpan 'становиться'.

В древневерхненемецком старый флективный пассив не встречается, здесь уже в древнейших памятниках в процессе образования находился сложный пассив, обозначаемый словосочетаниями с глаголами wesan и werden.

При образовании способов выражения страдательного залога часто используется вспомогательный глагол со значением 'быть', ср. англ. •fne house is built 'дом строится'.

Но в некоторых языках и диалектах могут употребляться и другие глаголы. Для выражения пассива могут в роли вспомогательных глаголов использоваться также глаголы движения, ср. ит. // libra viene letto 'Книга читается'. Особенно типичен этот прием для новоиндийских языков. В хинди и бенгальском языках используется глагол со значением 'ходить' или 'уходить'. Этот же прием применяется и в новоиндийском языке ория. В маратхи и гуджарати используется вспомогательный глагол со значением 'приходить', в тамильском языке употребителен глагол 'испытывать'.

Вспомогательный глагол со значением 'становиться'. Конструкция этого типа употребляется в немецком и голландском языках, ср. нем. die Brücke wird gebaut 'мост строится', голл. het ei word gekocht 'яйцо варится'.

В современных скандинавских языках страдательный залог может выражаться аналитическими конструкциями, в состав которых входит вспомогательный глагол blir 'становиться', ср. швед, stener blir krossad 'камень разбивается'.

К этому же типу принадлежит образование страдательного залога в персидском языке. К причастию прошедшего времени присоединяется вспомогательный глагол Sudan (uzv) 'делаться'. В древнеармян-ском языке страдательный залог мог выражаться аналитической конструкцией, составленной из форм вспомогательного глагола line/ 'становиться' и причастия прошедшего времени основного глагола.

Вспомогательный глагол со значением 'становиться' первоначально означал приобретение признака. Можно с известной уверенностью предполагать, что суф. -ал у глаголов, обозначающих постепенное образование качества, послужил основным катализатором в процессе образования показателя страдательного залога -л- в тюркских языках. В тюркских языках встречаются отыменные глаголы с суф. -ал- типа аз. аз-ал-маг 'уменьшаться' от аз 'малый'; дар-ал-маг 'становиться узким' от дар- 'узкий', чув. хур-ал 'чернеть' от хур-'черный' и т.д.

Нетрудно заметить, что в предложениях, содержащих глаголы этого типа, субъект действия фактически является пассивным, так как процесс происходит независимо от его желания: человек худеет, толстеет, жиреет и т.п. Субъект находится в состоянии процесса, который им не осуществляется.


Развитие пассивного значения на базе каузативного. Каузативные глаголы с суф. -tta(-ttä) и -ta(-tä) в финском языке (например, pol-tta 'заставлять гореть, жечь' от pala- 'гореть' и pimen-tä 'заставлять темнеть, темнеть' от pimene- 'темнеть1) принимали участие в создании формы безличного пассива типа sanotaan 'говорят' или 'говорится', otetaan 'берут' или 'берется' [Бубрих 1955, 68].

Суффикс пассивных глаголов в венгерском языке -atikj-etik. -tat-ik/-te-tik (например, hôzatïk 'приносится', tetetik 'делается7) совпадает по форме с суффиксам каузативных глаголов -at/-et (например, varr-at 'заставлять шить', hull-at 'валить' ('заставлять падать'), mond-at 'заставлять говорить*). Суф. -tatj-tet возник в результате соединения двух суффиксов принудительного действия [Schleicher 1948, 498].

Ю.Н. Мазур утверждает, что в корейском языке во многих случаях одна и та же форма может выражать значения разных залогов. Преимущественно она употребляется в значении какого-либо одного залога, но в контексте может приобретать и иное залоговое значение. Так, форма чап-хи-да (от глагола чап-та 'ловить1) обычно имеет значение страдательного залога: ко гига чал чап-хинда 'рыба хорошо ловится', но она же, хотя гораздо реже, может выражать значение и побудительного залога: когирыл чап-хи-да 'заставлять кого-либо ловить рыбу'. Не свидетельствует ли это о том, что в корейском языке страдательный залог генетически связан с понудительным залогом? [1960, 77].

Побудительный залог в тофаларском языке, образованный от переходного глагола, выражает также страдательные отношения, например: Чаада ранить киндирган мен 'На войне меня ранили' [Рассадин 1978, 138].

Возможность развития пассивного значения на базе каузативного также понять нетрудно. При каузативном глаголе активность субъекта действия в известной мере ослаблена, ср. рус. Конюх поит лошадь. Фактически лошадь пьет сама. Конюх создает только известные условия, дающие возможность другому субъекту совершать определенное действие.

О возможности выражения залогов разными способами. В русском языке глаголы страдательного залога имеют двоякое оформление: а) посредством присоединения к формам переходных глаголов суф. -ся(-сь), совпадая в этом случае по форме с глаголами средне-возвратного залога, и б) посредством страдательных причастий. Система спряжения глаголов страдательного залога включает в себя те и другие формы; выбор формы определяется в основном видовыми значениями глагола. Спряжение страдательного залога на -ся(-сь) имеет место только в глаголах несовершенного вида; образование страдательных причастий от глаголов несовершенного вида ограничено. Формы страдательных причастий,- а отсюда и сложных форм спряжения легко образуются от глаголов совершенного вида; формы же на -ся (-сь) от глаголов совершенного вида не имеют, как правило, страдательного значения [ГРЯ 1952, 504].

В языках, имеющих эргативную конструкцию, страдательный


залог обычно отсутствует. Основной причиной этой взаимосвязи, по всей видимости, являются особенности грамматического строя языков, имеющих эргативную конструкцию. В этих языках имеются два падежа, способных выполнять роль субъекта действия, -- эр-гативный и абсолютный. Совершенно естественно, что в языках эргативной конструкции в случае появления страдательного залога падеж подлежащего должен был быть неоформленным падежом, т.е. он совпал бы по форме с падежом абсолютным. Но в языках эргативного строя абсолютный падеж и без того имеет две функции. Он выступает не только как субъект действия при непереходных глаголах, но и как объект действия при переходных глаголах. В случае возникновения страдательного залога абсолютный падеж получил бы еще третью функцию -- быть падежом подлежащего в пассивной конструкции. Такой полисемантизм, безусловно, мог бы создать лингвотехнические затруднения.

СИНТАКСИС

Роль синтаксиса в отражении картины мира довольно специфична и сложна.

Функционируя в сообщении, слова выступают как единицы номинации, называния. Знаменательное слово существует как название -- предмета, признака, действия, состояния. Собранные в словаре слова представляют именно этот, называющий аспект языковой системы. Словарь любого языка показывает, какие элементы языковой картины мира -- предметы, явления, их различные признаки практически познаны и усвоены определенным человеческим коллективом, говорящим на данном языке. Отражение картины мира здесь уже имеется. Однако понимание определенной картины мира, как говорилось выше, не может ограничиваться только названием предметов, явлений и их свойств. Оно предполагает познание их различных свойств, связей с другими предметами и явлениями, их отношений. Познание сущности окружающей картины мира предполагает размышление, исследование этих связей, сопоставление изучаемых предметов и явлений с другими предметами и явлениями. Познание картины мира в таком понимании может быть осуществлено только в связной речи. Без использования синтаксических единиц построение связной речи фактически оказывается невозможным.

Поэтому синтаксис сообщает не столько о том, какие составные элементы картины мира человеком познаны, а о том, как они между собой связаны.

Известно, что основная сущность предложения в различных языках мира состоит в раскрытии различных качественных и процессуальных признаков интересующего нас предмета или явления. Синтаксис показывает, с какими словами эти признаки связаны и в какие отношения входят они с другими словами. Будучи взяты изолированно, слова языка этих отношений не показывают.

Другая особенность синтаксиса состоит в том, что он показывает типы синтаксических единиц.

57


Единицами морфологии являются формы слов. Природа их очень сложна. Формы слова принадлежат слову, организуют и представляют его. Но функционируют они в синтаксической конструкции (начиная от элементарных соединений и кончая сложным текстом), и в этом смысле можно утверждать, что морфология служит синтаксису. Однако такое утверждение упрощенно представляет реальные отношения в языке. Формы слов имеют собственные морфологические значения. Сложившись на основе синтаксического функционирования форм слов, абстрагировавшись от их синтаксических функций, эти значения существуют как принадлежащие уже самой морфологической форме. Будучи носителем таких отвлеченных значений, морфологическая форма слова в возможностях своего функционирования оказывается ограниченной этими значениями, она сама диктует синтаксису тот или иной выбор морфологических средств. Таким образом, морфологические формы, их значения в определенный данный момент существования языка взаимодействуютссинтаксическими конструкциями, с правилами их построения не как сфера подчиненная со сферой подчиняющей, а как сфера, располагающая арсеналом собственных средств, со сферой, без этого арсенала практически не существующей [ГРЯ 1980, 5].

Знаменательное слово -- это единица, которая благодаря своим грамматическим и лексическо-семантическим свойствам способна подчинять себе другое слово в той или иной его форме (формах) или в той или иной своей форме (формах) слово подчиняется другому слову.

Вступая с другими словами в синтаксические связи, слово принимает участие в образовании синтаксических конструкций, которые являются компонентами оформленной единицы сообщения. Так, например, слово читать своими лексико-семантическими и грамматическими свойствами (принадлежность к определенной части речи, переходность, лексическое значение) предопределяет возможность своей связи с формой вин. падежа имени в объектном значении, подчиняет себе эту форму и на основе этой связи образует сочетание (читать книгу, письмо, стихи), которое входит в единицу сообщения как ее компонент: Он читает книгу; Читать книгу интересно; Сел читать книгу; Читая книгу, уснул; Человек, читающий книгу, поднял голову.

Свойство знаменательного слова подчинять себе другие слова в тех или других формах, весь потенциал связей, принадлежащих слову, составляет область синтаксиса.

Синтаксис как область грамматического строя языка объединяет в своих границах такие единицы, которые или непосредственно формируют сообщение, или служат компонентами формирующей его конструкции. Такими синтаксическими единицами являются словосочетание, простое предложение и сложное предложение [ГРЯ 1980, 6].

Словосочетание -- это синтаксическое объединение, которое образуется сочетанием знаменательного слова и формы другого знаменательного слова на основе подчинительной связи. Словосочетание состоит из знаменательного слова и формы другого знаменательного слова (или форм других знаменательных слов).

56


У синтаксиса как особого раздела языкознания две основные задачи -- изучение различных типов словосочетаний и предложений.

Наиболее четкое и правильное определение словосочетания дано в академической Грамматике русского языка. "Словосочетаниями обычно называют грамматические единства, образуемые посредством соединения двух или большего количества слов, принадлежащих к знаменательным частям речи и служащие обозначением какого-нибудь единого нерасчлененного понятия или представления" [ГРЯ 1960, 6].

Словосочетания -- неотъемлемый строительный материал для предложений, вместе с тем они качественно отличаются от последних. Не входя в систему коммуникативных средств, словосочетания лишены предикативности. Тип словосочетания не терпит стечения двух неотьем-ленных концентров предложения -- субъекта и предиката. Усложнение словосочетания, его разворачивание возможно лишь в условиях исключенного субъекта или предиката. Совмещение двух концентров дает предложение. Любое словосочетание строится по принципу "зависимый член+главный член".

Таким образом, структура словосочетания характеризуется тем, что оно организуется около одного знаменательного слова, являющегося его формирующим стержнем. Конструктивные свойства словосочетания определяются грамматическим и лексическим содержанием прежде всего стержневого главного члена и характером его синтаксических отношений с зависимыми членами.

Всякое общение обычно состоит в раскрытии признаков предметов и действий. Словосочетание -- это как бы клеточка потока речи, всегда состоящая из двух частей. Одна часть раскрывает признак другой части, уточняет, дополняет его содержание, т.е. в пределах структурной единицы словосочетания заключено выражение различных характеристик предметов и действий [Гаджиева 1973, 59--60].

В таком случае может возникнуть вопрос, каким образом словосочетания связаны с отражением в голове человека картины мира и что собственно они сигнализируют.

Любое словосочетание строится по принципу "зависимый член + главный член",а в широком смысле слова это фактически "определение + определяемое". Отсюда можно сделать вывод, что словосочетания могут быть материалом для изучения связи слов в речи и их валентности. В реальной действительности им соответствуют всякого рода характеристики различных предметов и явлений.

И действительно, в любом словосочетании одна его часть определяет другую. В этом, пожалуй, и состоят все познавательные возможности, которые может раскрыть изучение различного рода словосочетаний.

Формулы словосочетаний в различных языках мира отличаются большим разнообразием. Однако тем не менее не утрачивается возможность установить наличие общих типов.

Большую группу словосочетаний в различных языках составляют так называемые определительные словосочетания, где в роли веду-

59


щего члена выступают прилагательные, ср. рус. главная роль, великий мастер, легкий вопрос, личная заинтересованность, глубокая осень, общественная работа, интересная книга, июльская ночь, красивая девушка и т.п.

Зависимым членом словосочетания может быть причастие, ср. прошлый год, испорченный фотоаппарат, упавшее дерево, пропавший сын, скошенный луг, выпавший снег и т.п.

Качественные прилагательные могут присоединять к себе имена существительные (или местоимения) в родительном, дательном и творительном падежах без предлогов, ср. полный бодрости, полный глубокого смысла, понятный взору, покорный Перуну, довольный собой и т.д.

Довольно многочисленны словосочетания с именами существительными, сопровождаемыми предлогами, ср. мокрый от слез, скользкий от росы, слепой от природы, удобный для сидения, голый до пояса, прохладный после росы, последний из генералов, разные по характерам, готорый к отъезду, склонный к полноте, знакомые между собой.

Могут быть словосочетания с наречиями: младенчески живой, неуместно громкий, довольно приятный, чересчур сытый и т.д.

Широко распространены словосочетания имен существительных с именами существительными. Здесь необходимо различать беспредложные и предложные словосочетания, ср. ножка стола, стадо оленей, конец деревни, человек партии, дым костра, гимн Меркурию и т.д.

Предложные именные словосочетания с именами существительными многочисленны и разнообразны. Они выражают очень широкий круг отношений, что связано с богатством предлогов и разнообразием их отношений. Но отношения эти обычно другого характера, чем в беспредложных словосочетаниях. Здесь преобладают отношения не объектные и не качественно-определительные, а обстоятельственно-определительные разного рода [ГРЯ 1960, 242]. Ср. словосочетания брошка из золота, товарищи из учреждений, побег из плена, путь из Астрахани, письмо из Ленинграда, сырость от земли, педагог до мозга костей, столик у дежурной, разговор у коменданта, глаза без блеска, письмо к полковнику, товарищи по эскадрону, костюм в полоску, дорога на кладбище, мужик с топором, скамья под яблоней, робость перед командиром, человек за рулем, удача в делах, лампа на комоде, мысль о переезде.

Многочисленную группу словосочетаний образуют различные глагольные словосочетания, например: заявлять протест, оправдывать доверие, выдерживать осаду, освещать вопрос, производить опыт, набирать скорость, предпринимать попытку и т.д. Глаголы могут сочетаться со всеми падежами и глагольными конструкциями, ср. следовать примеру, служить интересам, бояться змей, махать топором, лишать права, думать о сестре, докладывать о работе, бороться за правду, уходить в отпуск, приводить в систему, вынуть из кармана, не спать до утра и т.п.

Зависимым членом словосочетания может быть местоимение, ср.


наша родина, моя лошадь, этот дом, тот парень, какая деревня, каждый человек, какой-нибудь пример, весь двор и т.д.

Наречие также может выступать в роли зависимого члена глагольного словосочетания, например: хорошо придумали, тихонько беседовали, бесшумно пройти, пролететь мимо, торопливо встать, буйно реагировать, активно участвовать.

Могут быть глагольные сочетания с инфинитивом, ср. послал учиться, уложили спать, отпустили погулять, умение пользоваться, мода приглашать,необходимость соблюдать и т.д.

Довольно распространены словосочетания с порядковыми числительными, ср. девятый вагон, третья бригада, второй звонок, шестая рота и т.д.

В словосочетаниях в роли главного слова может выступать имя числительное: два окна, четыре ведра, трое из них, трое на водокачке и т.д.

Есть языки, в которых некоторые из вышеперечисленных моделей могут отсутствовать, например, в обско-угорских языках могут отсутствовать модели с родительным падежом, поскольку в этих языках нет оформленного родительного падежа. В новогреческом языке, а также в арабском будут отсутствовать словосочетания с инфинитивом. Инфинитив в этих языках отсутствует. В русском языке, в отличие от финского, не будет сочетаний с партитивом, который в русском языке не выделяется. В языке коми не будет словосочетаний, содержащих имена существительные с предлогами, поскольку предлоги в этих языках отсутствуют. Во многих языках мира нет изафетной конструкции, характерной для тюркских языков, и т.д.

Предложения. Словосочетания, как уже говорилось выше, по своей природе не коммуникативны. Словосочетание представляет нечто отрывочное, как бы искусственно извлеченное из речи. Оно не дает понятия о целостности высказывания.

Каждое простое предложение, как грамматическая единица, имеет предикативную основу, т.е. построено по тому или иному отвлеченному образцу. Так, например, в основе предложений Ребенок веселится; Поезд идет; Мальчик читает; Завод работает лежит отвлеченный образец (структурная схема): им. падеж существительного --спрягаемая форма глагола, во взаимной связи друг с другом, выражающие отнесенные ко времени отношения процессуального признака (действия или состояния) и его носителя [ГРЯ 1980, 85].

Простое предложение -- это такое высказывание, в основе которого лежит отвлеченный грамматический образец (структурная схема, предикативная основа), специально предназначенный языком для построения отдельной самостоятельной единицы сообщения [Там же].

Сам отвлеченный образец предложения (любой каждый) как синтаксическая единица имеет грамматическое значение, общее для всех таких образцов и объединяющее их в синтаксическую категорию простого предложения. Этим значением является предикативность -- категория, которая целым комплексом формально синтаксических


средств соотносится с тем или иным временным планом действительности [Там же, 85, 86].

Простое нераспространенное предложение сообщает об одной отдельной ситуации: Мальчик пишет; Девочка читает; Вечереет; Наступила зима; У нас гости; Мне весело [Там же, 461].

Иногда отмечают наличие изоморфизма атрибутивных словосочетаний и простых предложений, например: красный карандаш и Карандаш красный. Однако логика не считает аттрибутивные сочетания предложениями, поскольку здесь в предикативной связи признак приписывается понятию как собственный. Точнее говоря, в атрибутивных словосочетаниях признак рассматривается вне времени, тогда как в простых предложениях он рассматривается как существующий в данный момент. Спустя некоторое время этот признак может исчезнуть.

Конечно, если подходить с чисто логической точки зрения, и предложение может выражать постоянный признак, ср. Земля круглая, но событие в речи очень часто связано с определенным временем. Поэтому свойство предиката предложения выражать признак, существующий в определенном временном плане, само по себе очень важно.

Структурная схема предложения обладает такими грамматическими свойствами, такими особенностями своего языкового существования, которые позволяют обозначить, что то, о чем сообщается, реально осуществляется во времени (настоящем, прошедшем или будущем); это -- план реальности или, что то же самое, временной определенности. Значение времени и реальности/ ирреальности слиты воедино; комплекс этих значений называется объективно-модальными значениями, или объективной модальностью.

Категория предикативности формируется этими значениями и представляет их как сложную языковую целостность [ГРЯ 1980, 86].

Простое предложение может быть распространенным, т.е. оно может содержать распространяющие члены, которые также называются второстепенными членами.

Сложное предложение. Представляет собой грамматически оформленное сочетание предложений (частей), так или иначе приспособленных друг к другу, тогда как простое предложение -- единица, функционирующая вне такого сочетания (отсюда и его определение как простого предложения). В составе сложного предложения его части характеризуются грамматической и интонационной взаимосвязанностью, а также взаимообусловленностью содержания. В коммуникативном плане различие между простым и сложным предложениями сводятся к различию передаваемых ими сообщений. Простое нераспространенное предложение сообщает об одной отдельной ситуации. Сложное предложение сообщает о нескольких ситуациях и об отношениях между ними или (специфический случай) об одной ситуации и отношении к ней со стороны его участников или говорящего: Мальчик пишет; Девочка читает; Вечереет; Когда мальчик пишет, девочка читает; Он сомневается, что тебе понравилась книга; Боюсь, что мой приезд никого не обрадует.

62


Таким образом, сложное предложение -- это целостная синтаксическая единица, представляющая собой грамматически оформленное сочетание предложений и функционирующая в качестве сообщения о двух или более ситуациях и об отношениях между ними [ГРЯ 1980, 46].

Сложное предложение может выражать различные отношения между входящими в него простыми предложениями. Оно может выражать различного рода временные отношения (одновременность, очередность, предшествование, следование и т.д.). Придаточные предложения, входящие в состав сложного предложения, могут выражать сомнения в достоверности чего-либо, совпадение точек зрения, характеристику по сходству, отношение несоответствия, разделительные отношения и т.д. Могут быть также придаточные предложения, имеющие значение цели, причинно-следственное значение и т.д.

Придаточная часть сложного предложения присоединяется не просто к главной части с помощью того или иного союзного средства, но и распространяет или замещает в его составе какое-либо слово, словоформу или сочетание слов.

Нетрудно заметить, что синтаксис любого языка ориентирован на выражение таких особенностей предметов и явлений, которые выступают в речи человека, без выявления которых в речи сама речь становится невозможной.

На этом основании можно отметить две основные функции синтаксиса: 1) функционирование синтаксических единиц обеспечивает возможность самой коммуникации, 2) благодаря наличию синтаксических единиц становятся возможными суждения, которые способны раскрыть сущность предметов и явлений окружающего мира. Слова-названия, как указывалось выше, такой функцией не обладают.

Типы синтаксиса в разных языках мира могут быть неодинаковыми. Они могут быть неодинаковыми даже в рамках одного и того же языка. Так, например, в тюркских языках довольно отчетливо представлены три типа синтаксиса.

Наиболее древний тип характеризуется следующими, характерными для него особенностями. Тип построения простого предложения в тюркских языках является господствующим. Можно без всякого преувеличения сказать, что простое предложение в тюркских языках стремится включить в себя все потенциально возможные придаточные предложения, создать такие заменители придаточных предложений, структура которых не противоречила бы правилам главного предложения.

Некоторые русские типы придаточных предложений в тюркских языках не встречаются. Это прежде всего относится к определительным придаточным предложениям типа Человек, который много читал, много знает. Не типичны для тюркских языков дополнительные придаточные предложения (типа Я знаю, что у тебя нет денег), придаточные обстоятельственные времени (Когда настала осень, в школах начались занятия) и т.д.

Чем объясняются эти характерные особенности тюркских языков? Многое здесь объясняется типичным для тюркских языков порядком

63


слов -- определение+определяемое. С точки зрения логики русские определительные придаточные предложения являются определениями. В предложении Человек, который много читал, много знает придаточное предложение который много читал логически представляет определение, характеризующее данного человека. По этой причине оно заменяется в тюркских языках причастным оборотом.

Если в тюркских языках все определения помещались в начале предложения, то совершенно естественно, что глагольная форма отодвигалась на конец предложения.

По этой причине придаточные предложения, характерные для индоевропейских языков, в древнейшие эпохи в тюркских языках не образовывались. Для тюркских языков этого периода характерна была так называемая трансформация. Этот процесс в целом выглядел так: сначала имело место примыкание двух самостоятельных предложений, затем происходило преодоление первичного примыкания путем втягивания потенциального придаточного предложения в рамки простого предложения. Все, относящееся к определению, выражалось при этом причастными и деепричастными конструкциями. Сказуемое потенциального придаточного предложения превращалось в отпричастное имя и становилось дополнением глагола предложения, вобравшего в себя потенциально возможное дополнительное придаточное.

Наряду с этим, древнейшим способом выражения синтаксической связи в тюркских языках были сложные предложения союзного типа. Их возникновение нельзя объяснить только влиянием структуры контактирующих с ними языков других систем (русского, арабского, иранских). Уже в недрах структуры тюркских языков были заложены условия для развития союзного сложного предложения. Семантическим основанием для развития союзных предложений были противительные значения -- условные, следственные и пр. Немаловажное значение имел характер временного соотношения действий. В случае необходимости показать противопоставление временных планов (или контрастность) выбирались по мере возможности союзные предложения. Не случайно, что значение противительности, противопоставления хорошо выражали частицы, которые и легли в основу многих союзных образований. Тюркские языки располагают известным количеством союзов и союзных слов, дающих им возможность образовывать придаточные предложения.

В развитии синтаксической структуры тюркских языков наблюдаются факты, когда оба пути развития подчинительных отношений -- трансформация и союзный способ -- скрещиваются, давая разнообразные смешанные типы построений, ср. алт. Качан Бокалу келерде, бай айткан... 'Когда к нему пришел Бокалу, бай сказал...'[Баскаков 1958, 83]. Трансформация как способ выражения подчинительных отношений, как говорилось выше, имеет известные ограничения. Союзный способ явился результатом стремления преодолеть недостаточность одного способа трансформации. Гибридизация в целом выступает как способ усовершенствования синтаксической связи.

Специфический синтаксис имеют также языки, для которых типичной является эргативная конструкция предложения.

64


О НЕРАВНОМЕРНОСТИ ВЫРАЖЕНИЯ ГРАММАТИЧЕСКИХ ЗНАЧЕНИЙ

Различные явления могут выражаться в языках крайне неравномерно. Например, множественное число. Суффикс множественного числа в китайском и японском языках употребляется относительно редко. Чаще он употребляется в сфере местоимений. Также редко суффикс множественного числа употребляется и в корейском языке! В мордовских языках он употребляется чаще, чем в японском, но реже, чем в русском, так как в основном склонении в косвенных падежах не употребляется.

Родительный падеж в татарском языке употребляется реже, чем в русском, так как с родительным падежом в татарском языке конкурирует изафетная конструкция. Перфект в карельском и вепском языках употребляется значительно реже, чем в финском. Винительный падеж в тюркских языках менее употребителен, чем в русском, так как он употребляется в тех случаях, когда объект действия является определенным. Дательный падеж в тюркских языках по сравнению с дательным падежом в русском языке имеет более широкую сферу употребления, поскольку он одновременно имеет значение направительного падежа. Эргатив в грузинском языке имеет более узкую сферу употребления по сравнению со сферой употребления эргатива в аварском языке.

В узбекском языке наречия употребляются реже, чем в русском; деепричастия употребляются чаще, чем в русском [Абдуразаков 1978, 47--48]. Страдательные обороты речи в мордовских языках, а также в коми и марийском малоупотребительны. У потребление личных местоимений в узбекском языке имеет факультативный характер, а во французском обязательный, так как они несут чисто строевую функцию, выступая как средство обозначения завершенности предложений [Там же, 61--62]. В мокша-мордовском языке указательное склонение охватывает только первые три падежа -- именительный, родительный и отдельный; значение остальных падежей в указательном склонении выражается с помощью послелогов.

Различие между определенными и неопределенными формами прилагательных в литовском выражено в меньшей степени, чем в латышском.

Категория вида в балтийских языках выражена менее четко, чем в славянских. Род в латышском языке определяется прежде всего по окончаниям, но в русском языке родовые окончания имеются только в ед. числе, а во мн. употребляются одинаковые окончания для всех трех родов, например: кони (м. р.), уши (ср. р.), степи (ж. р.), столы (м. р.), комнаты (ж. р.), окна (ср. р.), дома (м. р.) [Семенова 1966, 45].

Преверб se- в грузинском языке значительно многозначнее приставки в- в русском и грамматикализован в меньшей степени [Цибахиашвили 1959, 270].

При отрицании, а также при указании, что действие переходит не на весь предмет, а только на его часть, вместо вин. падежа в русском языке дополнение может стоять в род. падеже. В таких случаях русскому род. падежу в казахском языке соответствует вин. падеж: не дать дороги~жол бермеу; выпить молока -- сут ш/у[Шкурдин 1957,6].


В русском языке нет специальных морфологических средств передачи значения относительного времени; в алтайском языке значение относительного времени четко передается средствами морфологического уровня и реализуется в противопоставлении перфектных и неперфектных форм. Положение немецкого языка промежуточное: наряду с элементами специализации форм в относительном временном значении здесь имеются случаи их многозначности [Зеленецкий, Монахов, 1983, 131, 132].

В русском языке значение форм общего времени зависит от глагольного вида (простое у глаголов совершенного вида, сложное -- у глаголов несовершенного вида), а в латышском сложное будущее обозначает действие, предшествующее другому будущему действию [Семенова 1966, 98].

В грузинском языке личные местоимения менее употребительны, чем в русском. В форме глагола может быть представлен как объект, так и субъект действия [Голетиани 1970, 143].

Семантические поля даже прямо соответствующих русских и грузинских'глагольных приставок (например, в~а, на~аа ebi~ga) покрывают друг друга только в центре, на периферии они далеко не одинаковы не только по широте охвата разных лексических нюансов, ной по характеру этих нюансов, иногда очень различных [Цибахишвили 1959, 269].

В русском языке гораздо больше предлогов, чем послелогов в грузинском [Голетиани 1970, 344].

Одно и то же значение может выражаться в различных языках разными способами. Та к,например, определенность имени существительного в немецком.английском, итальянском и многих других языках может быть выражена определенным артиклем. В мордовском языке она может быть выражена не только артиклем, но и при помощи объектного спряжения, употребляемого в тех случаях, когда объект действия является определенным.

Семантический объем местного падежа в разных языках может быть неодинаков. Во всех тюркских языках имеется местный падеж, характеризующийся показателем -да. Однако в тувинском языке употребление его более суженное. Если обстоятельство места управляется глаголом наст, времени, то оно отвечает на вопрос где? и ставится в мест, падеже, например: Мен Кызылда чурттап тур мен 'Я живу (в данный момент) в Кызыле'. Обстоятельство места, управляемое глаголом прош. или буд. времени, в тувинском языке почти всегда отвечает на вопрос куда? и ставится в дат. падеже: Мен Кызылда чурттап турган мен 'Я живу в Кызыле'; Мен Кызылга чурттаар мен 'Я буду жить в Кызыле' [Исхаков, Пальмбах 1961, 128].

В истории эстонского языка окончание род. падежа отпало. Однако во многих случаях показателем значения род. падежа стала слабая ступень, ср. jogi 'река', joe 'реки'. В ряде случаев форма вин. падежа совпала с формой им. падежа, например kala 'рыба' и 'рыбы'.

Совершенный вид глаголов в болгарском языке выражается при помощи приставок, например: пиша 'он пишет' и написал 'он пишет', чета 'он читает' и прочета 'он прочитает'. Вместе с тем в болгар-

66


ском языке есть специализированные в видовом отношении глагольные времена: прочетах 'я прочитал', но четях 'я читал'.

Сильные глаголы в немецком языке образуют претерит путем чередования гласных корневого слога, тогда как у слабых глаголов аблаута корня не наблюдается.

В фризском языке существует так называемый сильный генетив на s, например masters hus 'дом хозяина'. Слабый генетив имеет окончание -е, например pake pet 'фуражка дедушки'. Но гораздо чаще отношения притяжательности выражаются в современном фризском языке аналитически, т.е. с помощью сочетания с предлогом fan, it hßs fan us burman 'дом нашего соседа' [Жлуктенко, Двужилов 1984, 128].

Распространенная в кавказских языках эргативная конструкция предложения обнаруживает различия в деталях в каждом языке.

Необходимо заметить, что грамматические средства в языках мира создаются стихийно. Здесь нет никакого преднамеренного плана, многое зависит от чистой случайности и поэтому совершенно невозможно предугадать, что может создать в языке носитель того или иного языка. Этим объясняются невероятные контрасты, наблюдаемые в этой области. Например, способ протекания действия в русском языке, помимо форм совершенного и несовершенного видов может быть представлен однократными и многократными глаголами, имеющими особые суффиксы. Различные оттенки действия в таких языках, как эвенский, чукотский, якутский и эскимосский, выражены необычайно подробно. Количество глагольных времен в турецком языке превышает полтора десятка, русский язык довольствуется тремя временами, а в китайском, вьетнамском и индонезийском времена вообще не выражены.

Вместе с тем во всех этих стихийных и неорганизованных процессах выявляется очень интересная тенденция -- все языки мира стремятся создать какой-то минимум грамматических средств, способных обеспечить коммуникацию. Наглядно это проявляется в многочисленных параллелизмах. Языки мира образуют совершенно явные параллелизмы в области словообразовательных типов. Специфические и совершенно необычные словообразовательные типы встречаются сравнительно редко. Параллелизм наблюдается и в образовании падежей. Наряду с распространенными падежами -- именительным и винительным -- существуют наборы локальных падежей, указывающих на местонахождение предмета или его движение в определенном направлении. Различными могут быть наклонения глагола, но оптатив имеет наибольшее распространение в языках мира. Большое распространение имеют также глагольные формы, выражающие неочевидное действие. Много общего у различных языков мира и в области синтаксиса.

Таким образом, развитие грамматического строя языков мира обнаруживает ярко выраженную борьбу двух противоположно направленных тенденций. Общая бесплановость и стихийность в области создания грамматических средств способствует образованию различий, иногда довольно существенных. В то же время все языки мира стремятся к созданию какой-то единой стандартной системы грамматических средств, обеспечивающих возможность коммуникации.


ПРОЦЕССЫ ЗАИМСТВОВАНИЯ И ВЗАИМОВЛИЯНИЯ В ЯЗЫКАХ*

Сближение языков путем обоюдных заимствований является причиной, или во всяком случае одной из причин, того большого сходства внутренней формы, которые мы наблюдаем в языках народов, составляющих... относительно тесное культурное сообщество

(Пауль)

 

ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Процессы взаимовлияния и заимствования в языках мира происходят настолько часто, что вызывают необходимость специального исследования. Всякое заимствование и влияние осуществляется людьми, и ясно, что заимствования и влияния характеризуют одну из важных сторон деятельности человека в языке.

Прежде всего нам хотелось бы показать, что нет ни одной сферы языка, которая не затрагивалась бы этими процессами. Они наблюдаются в области фонетики, лексики и грамматического строя языка, что может быть проиллюстрировано конкретными примерами.

Иноязычному влиянию, несомненно, подвержена область фонетики. Так, нижневычегодские русские говоры, прилегающие территориально к Коми АССР, не знают русского велярного /л/. На месте велярного русского /л/ появляется среднеевропейское /1/. Здесь, вероятно, сказалось влияние коми языка, которому велярное русское /л/ также не свойственно. В коми-зырянских говорах на р. Вашке и р. Мезени наблюдается "разжиженное" произношение аффрикат, что, вероятно, объясняется влиянием вепсского языка. На Мезени в древности существовала большая колония вепсов. Древневепсскому же языку аффрикаты были несвойственны

Под влиянием иранских языков в узбекском и туркменском языках исчезло некогда существовавшее в них велярное /л/ (напоминающее л в татарском слове ал 'возьми'). Не без влияния индоевропейских языков исчезло в турецком языке типичное для многих тюркских языков задненёбное /к/.

В карельских диалектах, расположенных на территории СССР, наблюдается превращение /s/ в /s/ и /ts/ в /с/, чего нет, например, в финском языке. Возможно, что наличие /ш/ и /ч/ в русском языке также послужило катализатором, ускорившим их появление в карельском языке.

Широкая распространенность процесса делабиализации в диалектах северного и восточного Азербайджана, с одной стороны, и в диалектах тюркских языков Северного Кавказа -- с другой (карачаево-балкарский, ногайский) могла быть поддержана и укреплена влиянием соседних

•Данный раздел написан Б.А. Серебренниковым совместно с М.С. Полинской. ** Пауль Г. Принципы истории языка. М., 1960. С. 472.

68


кавказских языков. Вокализм целого ряда кавказских языков не знает губных /о/ и /в/ [Гаджиева 1979, 25].

Субстратное влияние иногда может распространяться на значительные территории, захватывая сразу несколько языков. Так, например, для фонетической системы болгарского, румынского и албанского языков характерно наличие редуцированного гласного, который в болгарском языке обозначается через ь, в румынском через айв албанском через ё. На огромном пространстве от Норвегии до нижнего течения Оби в целом ряде языков наблюдается тенденция к превращению гласных звуков разного качества в гласный /а/. Такое явление наблюдается в саамском, ненецком, северных диалектах мансийского языка, а также в хантыйском [Серебренников 1965, 13].

Любопытно отметить, что тенденция к превращению/а/ в /о/ в первом слоге прослеживается одновременно в татарском, чувашском и марийском языках. В марийском /а/ первого слога превращается в /о/, в чувашском -- в разных диалектах -- в /о/ или /у/, а в татарском языке -- в лабиализованное /а/.

Типичным примером может служить также возникновение церебральных согласных в индийских языках. Предполагается, что эти церебральные согласные возникли под влиянием субстратных дравидийских языков, поскольку подобные согласные широко распространены в современных дравидийских языках и не могут быть объяснены как результат исторической эволюции соответствующих нецеребральных согласных индоиранского или древнеиндоевропейского языка-основы.

В сары-уйгурском и саларском, носители которых живут на территории Китая, различие согласных установилось не по глухости и звонкости, а по наличию/отсутствию аспирации. Придыхательные согласные -- сильные глухие звуки, не озвончающиеся ни в какой позиции слова. Непридыхательные согласные относятся к слабым глухим, звонкость которых колеблется, доходя иногда до полной. Оба ряда звуков образуют соотносительные пары: g ~ g', /~/'ит.д. Причины трансформации консонантной системы в саларском и сары-уйгурском Э.Р. Тенишев связывает с иноязычным воздействием, объяснимым китайским окружением [1963, 125].

Под влиянием артикуляционной базы русского языка в селькупском языке происходит колебание в произношении /q/, которое может заменяться простым /к/. По этой же причине билабиальное /w/ начинает заменяться лабиодентальным /v/ [Морев 1976, 45J.

В кайтакском и отчасти подгорном диалектах кумыкского языка имеется шесть смычно-гортанных, или надгортанных, звуков: / к1/, /ч1/, /ц1/, /ni/, /т1/, /кь/. Исследователь этих диалектов И.А. Керимов считает появление их в этих диалектах связанным с влиянием соседних горских языков, в частности даргинского [Керимов 1957, 5].

В северных диалектах азербайджанского языка, в частности в говорах Закатальского р-на, отмечено наличие фарингализованных гласных /аъ/, /оъ/, /уъ/, /ыъ/, а также смычно-гортанных /ц1/, /ч1/, /к1/, /т1/, /ni/, возникших под влиянием кавказских языков [Асланов 1966, 204].

Один язык может воспринять от другого общую манеру произношения, мелодику речи и т.п. Каждый, кому приходилось слышать

69


произношение так называемых финских шведов, не мог не заметить, что оно больше похоже на произношение финнов, чем на произношение шведов, проживающих в Швеции. Не менее значительны различия в произношении финнов, проживающих на территории Финляндии, и ингерманландцев, живущих в Ленинградской области и частично в Карельской АССР. Произношение последних мягче и ближе к русскому, поскольку длительное пребывание среди русских не могло не сказаться на их выговоре. Если сличить произношение коми-зырян, проживающих в бассейне р. Вычегды, с произношением коми-пермяков, то нельзя не заметить, что произношение коми-пермяков почти не имеет специфического акцента и больше похоже на русское. Довольно отчетливо обнаруживается персидская манера произношения в речи азербайджанцев Ирана. Рассматривая произношение в мексиканском варианте испанского языка, Гонсалес Морено отмечает фразовую интонацию, в которой заметна напевность (especie de canto): "Когда слышишь, как индеец-майя говорит на своем родном языке, и сравниваешь с тем, как юкатанец говорит по-испански, поражаешься сходству фразовой интонации" [Степанов 1963, 37].

Влияние двух языков может отразиться на характере ударения. Смена характера ударения в латышском языке, имевшем первоначально разноместное ударение, которое затем переместилось на первый слог, обязана, по всей видимости, влиянию угро-финского народа -- ливов. В древние времена ливы занимали значительную часть территории современной Латвии.

Многие диалектологи отмечают, что ъ русских говорах так называемого Заонежья русское исконно разноместное ударение перемещается на первый слог. При объяснении этого явления нельзя не учитывать, что носители этих говоров по происхождению являются обрусевшими карелами. В марийском и чувашском языках наблюдаются некоторые любопытные особенности, касающиеся места ударения в словах, содержащих редуцированные гласные. Редуцированный гласный /ы/ в марийском языке ударения обычно не принимает, ср., например, шорык 'овца', тошк'алтыш 'лестница', оварчык 'лестница'. Если в слове имеются наряду с редуцированным и гласные полного образования, то ударение, как можно видеть из вышеприведенных примеров, падает на слог, непосредственно предшествующий слогу, содержащему редуцированный. Если слово во всех слогах содержит редуцированный гласный, то ударение перемещается на первый слог. Нечто подобное наблюдается и в чувашском языке. Если в последнем слоге находятся редуцированные гласные /а/ или /ё/, то ударение переносится на ближайший слог с гласным полного образования, например сурах 'овца' кашкар 'волк'. Если в слове все гласные редуцированные, то ударение ставится на первом слоге, например авас 'воск', fui.iëmmèM 'я работал'; ср. также вышеприведенные марийские примеры и пьиыш 'ухо', чывыштыш 'щепотка'[Егоров 1954, 301].

Влияние одного языка на другой иногда способствует уменьшению устойчивости корня слова. В уральских языках корень слова более устойчив, чем в индоевропейских. Однако в финском языке, благодаря наличию так называемого чередования ступеней, он стано-

70


вится менее устойчивым. Еще менее устойчив он в саамском языке, где довольно много случаев аблаута и изменений групп согласных.

Влияние внешней среды может приводить и к заметным изменениям в грамматическом строе языков. В области падежной системы оно может проявляться в числе падежей, в составе падежной системы, в особенностях значений падежей, моделях их построения, особенностях их исторического развития и т.д.

Якутский язык отличается от других современных тюркских языков многопадежностью. Он имеет девять падежей: именительный; винительный; дательно-направительный, или дательно-местный; частный, или партитив; отложительный; совместный; наречный; сравнительный и творительный. Абсолютное большинство современных тюркских языков имеет обычно шесть падежей -- именительный, родительный, дательно-направительный, винительный, местный, исходный.

Многопадежность якутского языка можно было бы считать результатом развития этого языка по внутренним законам, если бы не было никаких данных, свидетельствующих о наличии внешних причин, в результате воздействия которых якутская система падежей приняла особый вид, значительно отклоняющийся от общетюркского типа. Дело в том, что некоторые специфические особенности якутской падежной системы имеют параллели в падежной системе эвенкийского и эвенского языков, принадлежащих к тунгусо-маньчжурской группе языков. В якутском языке нет специальной формы род. падежа, например am 6aha 'голова лошади' (букв, 'лошадь голова-ее'). Нет этого падежа и в окружающих якутский язык эвенском и эвенкийском, ср. эвенк. хомоты автун-ин 'берлога медведя' (букв, 'медведь берлога-его1). Можно предполагать, что родительный падеж в якутском языке не успел развиться, так как в тюркских языках первоначально его не было; однако влияние тунгусо-маньчжурских языков, по-видимому, оказало на якутский задерживающее действие. Далее, дательно-направительный падеж в якутском языке имеет одновременно и значение местного, например оскуолага 'в школу' и 'в школе'. То же самое наблюдается в эвенкийском и эвенском языках.

Специфический падеж якутского языка, партитив, означает часть предмета, например чэй-дэ 'выпей чаю'. Некоторые исследователи предполагают, что якутский язык в данном случае сохраняет архаическое состояние, когда суффикс мест, падежа -da, -de современных тюркских языков еще не имел значения отложительного падежа, на базе которого и развился чукотский партитив [Рамстедт 1957, 42]. Но что могло толкнуть якутский язык на такой путь развития? Опять-таки возможное влияние тунгусо-маньчжурских языков. В эвенкийском языке существует так называемый винительный неопределенный падеж, который, помимо артиклевой функции, обладает также способностью употребляться в тех случаях, когда предмет, на который направлено действие, представляет собой часть некоего целого. Влияние тунгусо-маньчжурских языков и могло способствовать превращению древне-тюркского аблатива в партитив.

Наличие творительного падежа в якутском языке также, по-видимому, обязано влиянию тунгусо-маньчжурских языков, поскольку

71


творительный падеж имеется в эвенкийском и эвенском языках. Наличие в якутском языке современного падежа также легко объяснимо, поскольку совместный падеж имеется в эвенкийском и эвенском языках.

Обратимся к финскому языку. Было обнаружено, что значение финского партитива в известной степени напоминает значение родительного падежа в балтийских языках [Kont 1953, SO, 199]. Не исключена возможность, что во время контактов между предками современных финнов и балтийскими народами, в ту эпоху, когда они находились на южном берегу Финского залива, влияние балтийских языков послужило стимулом для возникновения в прибалтийско-финских языках партитива.

В некоторых нижневычегодских русских говорах под влиянием коми-зырянского языка вышло из употребления партитивное значение родительного падежа, например: В лесу никакие грибы нет; ср., соответственно, в коми-зырянском Ворын некутшом тшак абу.

В греческих диалектах Малой Азии встречаются две формы винительного падежа -- винительный определенный и винительный неопределенный. По-видимому, здесь сказалось влияние турецкого языка, в котором также существует подобное различие.

В результате иноязычного влияния может меняться также семантика падежей. В коми-зырянском языке существует так называемый кон-зеку ти в, характеризующийся суф. -ла, например: пес 'дрова', но пес-ла 'за дровами', «а 'вода', но ea-ла 'за водой' и т.д. Некогда этот падеж имел чисто лативное значение и обозначал движение по направлению к какому-нибудь предмету без проникновения в его внутреннюю сферу; позднее стал обозначать цель действия. Наряду с обозначением цели действия этот падеж в современном коми языке может обозначать также причину действия, например ез лок дышыс-ла 'не пришел из-за лени'. Объяснить развитие причинного значения на базе первоначального лативного значения довольно трудно. Можно предположить, что причиной появления явились русские предложные конструкции с предлогом за, которые могут обозначать как цель действия, так и причину действия, ср. пошел за водой, но побил за дело.

В языке коми широкое распространение получили различные местные падежи -- местный, исходный и различные падежи, обозначающие движение по направлению к предмету или движение внутрь какого-нибудь предмета. В русском языке этим падежам обычно соответствуют различные предложные конструкции, например в городе, в город, к городу и т.д. Одной из особенностей сере-говского говора1 является пропуск предлогов в подобных сочетаниях: иди маме, каша маслом, подошли угорчику, бежи бабушке, пошел жало-бой,свекром жила, лучинам-то жили, дом маленькими рамами, посадил медведя одну из темных комнат, Москве был, подводной лодке погиб [Михеева 1960, 115].

Пропуск предлогов наблюдается также в русских нижневычегодских говорах, прилегающих к территории Коми АССР, например: Ухте

1 Русский говор, с. Серегово находится на территории Коми АССР. 72


живет, Ивана Семеновича недалеко живет. Такие конструкции отмечаются и в Ленском р-не Архангельской области.

Иноязычное влияние, по всей видимости, может приостановить идущий процесс распада падежной системы. Во всех индоевропейских языках наблюдается процесс распада системы древних индоевропейских падежей. Во многих современных индоевропейских языках древняя система падежей исчезла. Отношения между словами стали выражаться аналитическим путем, при помощи предлогов. Система древних падежей, унаследованная от индоевропейского праязыка, в армянском языке также подверглась разрушению. Однако она не разрушилась полностью, и армянский язык не дошел до аналитического строя. Аналогичное явление наблюдалось также в истории осетинского языка и некоторых языков Индии, в которых, несмотря на разрушение старых падежных окончаний, образовалась новая система синтетических падежей. Можно сказать, что полному разрушению старой падежной системы в армянском и осетинском языках препятствовало влияние окружающих их горских языков Кавказа, имеющих довольно развитые падежные системы.

Некоторые ученые объясняют возникновение постпозитивного артикля в болгарском языке как результат иноязычного влияния, поскольку постпозитивный определенный артикль существует также в румынском и албанском языках.

В эстонском языке в результате влияния индоевропейских языков система притяжательных аффиксов исчезла, и, наоборот, в новогреческом диалекте понтика под влиянием турецкого языка она возникла.

Иноязычное влияние может вызывать даже иное расположение аффиксов в слове. Во всех тюркских языках притяжательные суффиксы располагаются после суффикса мн. числа, ср. тур. Türkiye peher-ler-i 'города Турции*. В чувашском же языке притяжательные суффиксы предшествуют суффиксу мн. числа, например: капитал сер-шыв-е-сенче 'в странах капитала'.В данном случае сказалось влияние марийского языка.

В японском языке прилагательное в позиции сказуемого может получать глагольное оформление, т.е. присоединять показатели времени и наклонения. Теми же свойствами обладает прилагательное в территориально близком языке нивхов.

Румынские числительные от 11 до 19 содержат характерный элемент spre 'на' (из лат. super 'над1), например unsprezece 'одиннадцать', doisprezece 'двенадцать' и т.д. Эти числительные образованы по славянской модели, ср. рус. одиннадцать, т.е. "один на десять", двенадцать "два на десять" и т.д.

Глагольная система языка также подвержена различным иноязычным влияниям. Иноязычное влияние, например, способно преобразовать систему личных глагольных окончаний. Так, например, в языке тюркоязычной народности саларов, проживающих на территории Китая, отсутствует спряжение по лицам и числам: здесь, несомненно, сказалось влияние китайского языка, в котором глагол также лишен этих характеристик. Ранее в саларском языке эти формы были. И в

73


фольклоре все еще сохраняются рудименты суффиксальных форм лица и числа [Тенишев 1963, 29]. Аналогичное влияние оказал китайский язык также на маньчжурский. В маньчжурском спряжение по лицам и числам тоже отсутствует. Наличие же этого явления в других тунгусо-маньчжурских языках заставляет предполагать, что это явление вторичное, возникшее под влиянием китайского языка.

В новогреческом языке демотики -- специфические личные окончания имперфекта -- по форме полностью совпали с личными окончаниями аориста. Аналогичное явление также наблюдалось в истории болгарского языка, где формы имперфекта и аориста часто не различаются.

В болгарском, новогреческом, румынском, албанском и сербо-хорватском языках наблюдается удивительное сходство в образовании аналитической формы будущего времени. Всюду в его образовании участвует вспомогательный глагол, имеющий буквальное значение 'желать' или 'хотеть'. Формы вспомогательного глагола утратили личные окончания и фактически превратились в частицы.

Г. Вагнер отмечает, что система категорий глагола в современном английском языке обнаруживает больше сходных черт с системой глагольных категорий островных кельтских языков, чем с системой глагольных категорий древнеанглийского языка [Wagner 1959,109].

Имеется значительное количество различных доказательств, что марийский язык в глубокой древности был ближе к мордовским языкам и входил вместе с последними в волжский комплекс финно-угорских языков. Позднее предки марийцев под давлением каких-то южных народов должны были потесниться к северу. В результате взаимодействия с пермскими народами, главным образом в районе волжского левобережья, в марийском языке образовалась система прошедших времен, типологически тождественная системе прошедших времен в пермских языках.

Французские конструкции типа il me Га dit 'он мне это сказал', где местоименные показатели прямого и косвенного объектов как бы инфи-гированы между личным местоимением (личным префиксом if) и глаголом, очень напоминают древнеирландские конструкции типа ro-m-gab 'взял меня'.

Влияние другого языка может отражаться в значении глагольных времен. Так, например, второе прошедшее в чувашском языке, помимо значений перфекта и прошедшего .неочевидного, имеет также и значение прошедшего длительного. Источник этого значения следует искать в марийском языке, поскольку в этом языке второе прошедшее, имеющее значение перфекта и прошедшего неочевидного, также может употребляться для выражения длительности действия. Чувашский язык развивался на марийском субстрате.

Любопытные следы иноязычного влияния могут быть обнаружены в области выражения таких языковых категорий, как вид иакционзарт. В удорском говоре языка коми суф. -сь, который в языке коми может наряду с другими значениями выражать длительное действие, был приспособлен под влиянием русского языка для выражения несовершен-

74


ного вида, например: пырны 'войти' -- пырсьны 'заходить, входить'; войны 'нести' -- вайсьны 'приносить'.

В болгарском языке под влиянием турецкого языка возникло пересказочное наклонение. Болгарский перфект, который в древние времена обозначал результат действия, завершившегося в прошлом, после проникновения значительных масс турок на территорию Болгарии приобрел в условиях двуязычия способность выражать действие, очевидцем которого говорящий фактически не был, т.е. передаваемое со слов других [Мирчев 1964, 209]. Пересказочное наклонение возникло в латышском языке -- под влиянием эстонского, а может быть, ливского.

По мнению Б.Х. Балкарова, наличие двух типов спряжения глаголов в системе прошедшего времени в осетинском языке в зависимости от того, является ли данный глагол переходным или непереходным, возникло под влиянием кавказского языкового субстрата, поскольку в адыгских языках также существуют два спряжения -- одно для переходных, другое для непереходных глаголов [1965, 76].

В финно-угорских языках древнейшей поры глаголы вообще не имели никаких превербов. В некоторых финно-угорских языках они возникли под влиянием окружающих их индоевропейских языков (например, в венгерском, отчасти в эстонском). Аналогами превербов в марийском языке являются вспомогательные глаголы (кочкаш 'есть', кочкын пытараш 'едя кончить'). Почти все модели сложных глаголов в марийском языке заимствованы из чувашского языка, поскольку в чувашском языке имеются их совершенно точные типологические соответствия.

Сложные глаголы имеются также в современном бенгальском языке. С. Чаттерджи отмечает поразительное сходство моделей сложных глаголов в бенгальском языке с моделями сложных глаголов в дравидийских языках [Chatterji 1926, 1050].

Очень подвержен различным внешним влияниям синтаксис. Синтаксис древних финно-угорских языков был очень похож на синтаксис тюркских языков. В нем выдерживался типичный для агглютинативных языков порядок слов "определение -- определяемое", глагол обычно занимал конечную позицию в предложении; очень слабо были развиты придаточные предложения -- их функции выполняли причастные конструкции и абсолютные деепричастные обороты; слабо были развиты подчинительные союзы.

В результате влияния различных индоевропейских языков синтаксис таких финно-угорских языков, как венгерский, финский, эстонский, саамский, мордовский и коми-зырянский, приобрел многие типологические черты индоевропейского синтаксиса. Относительно свободным стал порядок слов, появились придаточные предложения европейского типа, вводимые союзами и относительными местоимениями.

В языках Кавказа широко распространена эргативная конструкция предложения. Трудно предположить, чтобы во всех языках она возникла совершенно самостоятельно. По-видимому, имело место частичное ее распространение за счет влияния языков-субстратов.

75


В лингвистической литературе отмечены случаи заимствования средств связи подчинительных предложений, а также сочинительных союзов. Так, например, мордовские языки употребляют значительное число союзов, заимствованных из русского языка. В старых письменных памятниках азербайджанского языка и в современном азербайджанском языке широко употребляется союз ки 'что; который', заимствованный из персидского языка. Так называемые абсолютные деепричастные обороты, встречающиеся в удмуртском и марийском языках, построены по татарской модели.

В тюркских и финно-угорских языках существуют так называемые абсолютные обороты со своим подлежащим, ср. тат. Сугыш бет-кэч, без вйгабарабыз 'Когда война окончится, мы поедем домой'(букв, 'война окончившись, мы поедем домой'). Древние абсолютные деепри-чатные обороты в современном коми язцке могут заменяться придаточными предложениями русского типа, например: Ulondi петигон ме локт1 горто (букв, 'солнце взойдя, я пришел домой*) может быть заменено на Кор utoHdi пет/с, ме локти/ горто 'Когда солнце взошло, я возратился домой*.

В результате влияния другого языка может измениться даже порядок слов в предложении. Под влиянием таких языков, как русский и болгарский, стал свободным порядок слов в гагаузском языке.

При описании заимствований из языка в язык существен поиск мотивации. Соответственно заимствования предлагают делить на мотивированные и немотивированные. В известной мере это отражает истину. Однако при развитом двуязычии, предполагающем одинаковое владение говорящим двумя и более языками, мотивация заимствований в ряде случаев оказывается затруднительной; ср. эрзя-морд. Сарапулсо пароход лангс озась эчке цёра ломань, комань чамазо прок авань сакалтомо, устомо (Горький 1955, 191) 'В Сарапуле сел на пароход толстый мужчина с бабьим лицом без бороды и усов1. Заимствование татарского слова сака л 'борода' и русского слова усы. по-видимому, здесь вообще ничем не мотивировано. В диалектах новогреческого языка можно встретить предложения типа отацстое TOV аи коута ото Хакхтш 'Остановил лошадь около крыльца'. В данном случае также невозможно объяснить, почему широко распространенное новогреческое слово 'аХоуо 'лошадь' было заменено турецким словом at (ati).

Однако несмотря на наличие подобных примеров и необычайное многообразие заимствований и влияний, примеры которых были приведены, представляется, что заимствования можно разделить не только на мотивированные и немотивированные, но и на случайные и системные.

Основная задача данного раздела состоит в том, чтобы рассмотреть системные заимствования в языках и попытаться определить их мотивацию -- в первую очередь концептуальную и/или собственно языковую, а также, вероятно, социальную. Сказанное означает, что мы допускаем многоаспектную мотивацию заимствований; как будет показано ниже, заимствования, мотивированные с различных позиций, имеют больше шансов проникнуть в язык и закрепиться в нем. Итак, нас интересуют собственно заимствования, а не слова, окказионально

76


появляющиеся в языке (судьба каких-то из них попросту неясна и может стать ясной только с течением времени).

Если не касаться проблематики глоттогенеза, т.е. если ограничить объект исследования не конструктами, а живыми языками, можно выделить следующие проблемы.

1. Какова структурная и/или неструктурная мотивация заимствований из одного языка в другой, иначе говоря, как соотносятся друг с другом статическая (-условно выделенная в данный момент времени) картина мира и изменения языка.

2. Каково соотношение меняющейся картины мира и меняющейся системы языка, т.е. симметрична ли динамика когнитивного и языкового.

С этой проблемой связаны две другие, которые мы сможем скорее только поставить здесь, нежели разрешить (поэтому все предлагаемые ниже решения следует считать не более чем гипотезами): а) как устроена языковая картина мира, можно ли считать ее единой, цельной "однослойной", б) есть ли в языке прогресс в собственном смысле слова и, в частности, возможна ли языковая конвергенция (отсюда вытекает и крайне существенный для сравнительно-исторического и общего языкознания вопрос о возможности происхождения языка из более чем одного источника или возведения родства к более чем одному источнику).

Из постановки проблем видно, что ряд понятий, которыми мы будем оперировать, задается аксиоматически. Мы исходим из презумпции существования картины мира, отражающейся в языке, и стало быть, из явлений "языка как универсальной принадлежности человека" [Степанов 1980, 103]. Фактически нас интересует преломление этих явлений в узусе, т.е. соотношение универсального и фреквентального [Серебренников 1974; 19831 Мы не обсуждаем и не готовы обсуждать вопрос, почему в системе А нет элемента X. (Скажем, опровергнуть возможное генетическое родство двух или более языков на большой временной глубине, впрочем, такая задача никогда и не ставится 2). Можно показать, как в языке появляется преназализация согласных или эргативность, но едва ли целесообразен вопрос, почему таких согласных нет или почему нет эргативности. Таким образом, мы будем говорить здесь о том, почему X (или почему X, а не Y, при наличии конкретной оппозиции), но не почему нет X. Представляется, что принцип "отсутствие не тождественно отрицанию" вообще очень важен при описании различных явлений языка.

Далее примем, что мы умеем различать и определять научную и наивную картины мира. Между этими картинами мира, по-видимому, имеется определенная связь, но поскольку мы, по молчаливому согласию, в основном сосредоточиваемся на наивном представлении, нас эта взаимосвязь интересовать не будет.

: Естественно, что задача доказать недоказуемость X не тождественна задаче доказать, что X не существует.

77


НЕКОТОРЫЕ ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ

Поскольку мы неоднократно будем говорить о структуре языка, подчеркнем, что мы имеем в виду под структурой именно устойчивые связи в языке, обеспечивающие его целостное функционирование и сохранение ведущих свойств при разнообразных внутренних и внешних изменениях (ср. общее определение структуры -- [ФЭС 1983, 657]).

Мы будем обращаться к понятию обратной связи, которое сводится к воздействию непервичного на первичное, следствия -- на первичный компонент, управляемого процесса -- на управляющий блок. Забегая вперед, скажем, что обратная связь устанавливается между концептуальной картиной мира и внутренним устройством языка, моделируемом во многом в соответствии с исходными требованиями картины мира.

Наконец, центральным для нашего раздела является понятие заимствования. В современном языкознании понятие заимствования становится подчас своеобразным asylum ignorantiae, и вследствие этого границы его оказываются крайне расплывчатыми. Здесь заимствование понимается какматериальный(сегментный)элемент,проникающий в данный язык вследствие контактов а не вследствие генетического развития. Из этого определения можно вывести различие между заимствованием, влиянием и тенденцией.

Если заимствование рассматривать как приобретение того, чего в данном языке нет, то провести резкую грань между влиянием и заимствованием довольно трудно, так как всякий результат влияния тоже своего рода приобретение. Но известное различие здесь все-таки есть. Хотя бывают немотивированные заимствования, но в большинстве случаев заимствование порождается какой-то необходимостью (ср. такое слово, как телефон). При взаимовлиянии такой необходимости нет. Ударение на первом слоге у русских жителей Заонежья не было необходимостью. Оно основано на подражании. Свободный порядок слов в гагаузском языке также не был необходимостью, так как конечное положение глагола было обусловлено структурой гагаузского языка. Здесь мы имеем также типичный случай имитации.

Неверно, однако, думать, что заимствование непременно заполняет "пустое место" в системе языка или непременно, окончательно и бесповоротно вытесняет прежний, "свой", исконный элемент. Заимствование может быть вызвано потребностью в дифференциации значений, в более адекватной передаче когнитивной структуры и т.д.

Необходимо различать влияние и тенденцию. Это различие, строго говоря, основывается на экстралингвистических данных и данных о фреквентальном/универсальном в языке. Тенденция -- закономерный путь развития языковой структуры, обусловленный ее внутренними характеристиками.

В тех случаях, когда внеязыковая мотивация сомнительна, предполагать влияние одного языка на другой следует с чрезвычайной осторожностью. Приведем один пример. В английском.языке периода 1400--1550 гг. наметилась и реализовалась тенденция к опущению относительных местоимений that 'что, который' и who 'кто, который', употребляемых в применении к релятивизуемому объекту (эти местои-

78


мения, кореферентные релятивизуемому субъектному имени, уже регулярно опускались, т.е. возможно было JaclP<who> built he house ^came 'Джек <, который> построил дом, пришел'). Некоторые авторы приписывают развитие данной тенденции влиянию уэльского языка, в котором относительный показатель а регулярно опускался в относительных предложениях, описывающих объект (с регулярной леницией последующего звука, ср. [Bever, Langendoen 1972; Натр 1975]). Однако важно, что уэльский в рассматриваемый период был языком весьма непрестижным, билингвизм английский -- уэльский был очень редок, тех, кто достаточно владел уэльским как вторым языком, чтобы активно осознавать и использовать данное структурное свойство, было также весьма немного; соответственно, предполагать структурное влияние уэльского на английский -- более чем опрометчиво [ср. Lightfoot 1979], тем более, что перед нами закономерное продолжение уже наметившейся языковой тенденции.

Область, в которой "интересы" влияния и тенденции постоянно пересекаются, -- это синтаксис и подсистемы скрытых (так называемых криптотипических) грамматических категорий. Особенно много проблем возникает здесь при попытке реконструкции: количество "неизвестных", естественно, возрастает. Допустим, что мы получили историческую реконструкцию, согласно которой носители праиндоевро-пейского находились в контакте с носителями прафинно-угорского. В праиндоевропейском происходит редукция видо-временной системы, ее связывают нередко именно с финно-угорским влиянием [Гамкрелидзе, Иванов 1984; Lehmann 1972; Lockwood 1969] (ср. о развитии видо-временных систем финно-угорских языков, например [Серебренников 1978-; Tauli 1966]). Достаточно ли этих фактов для констатации соответствующего прафинно-угорского влияния на праиндоевропейский? Едва ли. Даже если влияние и предполагается, разумнее и целесообразнее считать, что имела место внутриязыковая тенденция, некоторым образом подкрепленная внешним влиянием. Весьма существенным возмущающим фактором при трактовке названного и подобных фактов оказывается то, что мы не можем оценить соотношение соответствующих языков по престижности, степень билингвизма и распространение ареальныхсвязей. Аналогично, стирание родовых противопоставлений в английском языке представляло собой, по-видимому, внутриязыковую тенденцию (хорошо мотивированную изменением фонологической системы), подкрепленную извне некоторым влиянием скандинавских языков и затем -- французского [eh. Traugott 1972].

Таким образом, нередки случаи, когда влияние именно потому и оказывается успешным, что совпадает (или согласуется) с внутриязыковой тенденцией.

Теперь, когда основные понятия предварительно определены, рассмотрим подробнее возможности заимствования при взаимодействии языков. Удобными примерами могут быть здесь лексические заимствования, хотя в принципе для целей настоящей работы более интересны заимствования морфологические: лексика и фонетика мобильнее морфологии, но морфологические (грамматические) заимствования более показательны в мотивационном отношении.

79


ЛЕКСИЧЕСКИЕ ЗАИМСТВОВАНИЯ

Заимствуется новое понятие, т.е. картина мира расширяется. Язык может реагировать на это по-разному. Во-первых, вместе с понятием может заимствоваться и новое слово для его выражения. Этот случай достаточно тривиален, и его можно считать появлением симметрии между картиной мира и языком: раздвигаются рамки картины мира, появляется новый способ ее отображения в языке. При этом может быть, что "понятие и его обозначение заимствуются... одновременно из одного источника". [Пауль 1960, 462]. Такая ситуация характерна, однако, как мы покажем ниже, может заимствоваться только понятие, но не его обозначение, а кроме того, парадокс состоит в том, что о заимствовании понятия мы можем судить нередко именно по заимствованию обозначения для него (или в крайнем случае по созданию нового обозначения).

Вообще данный вид и способ заимствования, замечательно резюмированный в пушкинском Но панталоны, фрак, жилет. Всех этих слов на русском нет, -- широко распространен и кажется нам подчас чуть ли не единственным и преобладающим -- отчасти потому, что картина мира, пополняемая новыми понятиями, это вечно незаконченное полотно с четко прорисованным центром, отчасти же потому, что среднеевропейский (термин Б. Уорфа) стереотип мышления складывается в обществе с "открытой" структурой [ср. Goldman 1970; Sahlins 1958] и индивидуальной, конкретно-личностной ориентацией [ср. Крюков 1972). Такое общество оказывается терпимым к экстенсивным заимствованиям, т.е. к пополнению языка извне, хотя и здесь имеется немало оговорок. Иначе говоря, заимствование понятия + слова -- это путь наименьшего сопротивления, и выбор этого пути во многом обусловлен социально.

При заимствовании нового понятия слово может создаваться и "своими" средствами. Иногда новое слово -- калька со слова того языка, который способствует заимствованию нового понятия. Например, в американском языке аймара исп. döble 'складка, заложенный на ткани сгиб' (букв, 'двойной, парный1) передается "своим" словом Ни"tu"je. исходным значением 'двойной* и входит в язык около 1700 г., т.е. через 200 лет после начала испано-аймаро контактов, а значит уже в период интенсивного билингвизма, способствующего осознанию внутренней формы калькируемого слова. Чаще же новое слово создается своими средствами в согласии с наивной картиной мира, отражающейся именно в данном языке. Ср. в полинезийском языке ниуэ: hua 'электричество' (от uhila 'молния, яркий свет"); faka-ata 'зеркало' (каузативный префикс + 'отражаться*); poki-ata 'фотоаппарат'('ловить + 'отражение*); Aho tü-loto 'четверг* (букв, 'день, стоящий посредине недели') (при этом в ниуэ заимствовано из английского языка название пятницы - Aho folaile (от Friday)*.

Любопытным примером подобной трактовки нового понятия -- при мером, иллюстрирующим, во-первых, взаимодействие уже имеющего-

3 Традиционная полинезийская неделя состояла из десяти дней. 80


ся в картине мира носителя языка понятия с новым понятием, и во-вторых, взаимодействие собственно понятийного и коннотативного аспектов в языковой картине мира, -- является слово языка ниуэ для обозначения европейки, т.е. "белой женщины". Это исконное слово lulu, которое имеет два знечения: 1. 'сова'; 2. (по метафорическому переносу) 'супруга' (перенос значения здесь мотивирован представлением о сове как хранительнице, хлопотливой, оберегающей дом птице). Использование этого слова для называния европейской женщины связано с тем, что совы там имеют очень светлое оперение вокруг глаз и клюва, отсюда метафоризация ("светлолицая"), одновременно подкрепляемая уже имеющимся компонентом значения 'жена, женщина'.

Подчеркнем, что речь здесь идет не о том, что одни языки прибегают только к заимствованию слова вместе с понятием, а другие -- к описанию заимствованного понятия своими средствами, а о соотношении двух этих приемов в языковой стратегии и тактике. По-видимому, каждый язык характеризуется собственной степенью нетерпимости к заимствованным словам (своего рода "языковым шовинизмом"), в значительной мере связанной с внелингвистическими установками социума (соответственно степень такой нетерпимости может меняться в зависимости от исторического периода развития языка и общества -- ср. пушкинское Шишков, прости: не знаю, как перевести).

Случаи, к которым мы переходим, связаны не с собственно заимствованием, а с изменением (переструктурированием) картины мира и/ или средств ее отображения. Знаменательно, что противопоставление двух типов заимствований (первого и двух последующих) интуитивно осознается и даже находит отражение в соответствующей лингвистической терминологии: в англоязычной терминологии нередко различают borrowing (заимствование понятия и слова для его выражения) и loaning (заимствование слова при наличии "своего" понятия). Это терминологическое различие удобно, и мы будем возвращаться к нему ниже.

Фрагмент картины мира не меняется, но вследствие взаимодействия языков меняется способ его отображения в языке. Возникает вопрос о мотивации замены одного способа выражения другим. Одна из наиболее частых причин здесь -- престижность одного языка по сравнению с другим (скажем, длительное время испанский язык был в Южной Америке престижнее автохтонных языков, отсюда стремление к замене многих "своих" слов -- испанскими, ср. в языке аймара вытеснение исконного слова wak'a 'ремень' словом sinturuna (от исп. cinturon; ср. также примеры в [Sharpe 1981]). Другой причиной, несомненно связанной с первой, является разнообразное языковое табуирование (предельный случай здесь -- сокрытие своего, родного языка, связанное с верой в неразрывное единство имени и его носителя, действия и его обозначения и др.; такие случаи сокрытия языка и перехода на принципиально иной социальный код, приводящие нередко к созданию тайных подъязыков, кастовых диалектов и т.п., описаны на примере обществ австралийских аборигенов [см. Шнирель-ман 1982]). Вырождаясь, языковое табуирование приводит к возникновению разнообразных языковых этикетных норм (ср. судьбу русских

81


слов порты/ портки -- штаны -- брюки; примеры здесь можно умножить). Язык, из которого заимствуется новое слово для обозначения уже известного понятия, может быть ничуть не престижнее "своего" языка, однако имеет какие-то специфические функции в данной языковой общности: наиболее частый случай здесь -- использование некоторого языка в качестве торгового, lingua franca.

Наконец, немаловажной причиной заимствований разбираемого типа может являться тот факт, что заимствуемый показатель или заимствуемое слово кажется гораздо более точным или выразительным, чем свой/свое. Дело здесь, по-видимому, в том, что при противопоставлении родного и неродного языка объем понятия "неродного" слова кажется обычно меньшим и имеющим более четкие границы (ср., например, о психологических основаниях этого явления и учете его при обучении иностранному языку в работе И. А. Зимней [1979]). Кроме того, "чужое" слово может казаться более экспрессивным, чем знакомое и привычное. (Неясно, можно ли говорить о подобных механизмах при собственно билингвизме, ср. [Nadkarni 1975; Huttar 1975]). Как ни парадоксально, при этом для языка весьма существенным оказывается и такой фактор, как формальная простота заимствуемого показателя слова на фоне расплывчатости значения имеющегося своего.

Скажем, в современном английском языке нагрузка именного суф. -er непомерно возрастает (ср., например, [БАРС I, 1972 457; Quirk et al. 1972, 18 и ел., 198 и ел.]). Неожиданно появляется словообразовательный показатель --суф. -и/А:, способный выполнять хотя бы отчасти--две важнейшие функци er: указания на активное лицо (с признаком X) и указания на предмет (инструмент действия, выражаемого глагольной основой к которой суффикс присоединяется). Семантика суф. -л/А: осознается носителями благодаря лексемам do-goodnik 'человек, делающий добро, всегда готовый делать добро' и nogoodnik 'никудышник'. Суффикс уже имеется в английском языке (первая фиксация приведенных слов --соответственно 1935 и 1946 гг.), однако на самой его периферии. В американский вариант английского языка он попадает из языка идиш, а в этот язык -- из восточнославянских языков (ср. рус. -ник). Мощной внеязыковой причиной "популяризации" -nik a английском оказывается развитие молодежной культуры середины 50-х годов и распространение слова-символа этой культуры beatnik - битник (от Beat Generation 'усталое поколение1). Существенно, что даже если бы новое слово с этим значением образовывалось от глагольной основы + суф. -er, -beater 1) 'колотушка, било'; 2) 'колотилыцик' (технич.), то оно едва ли могло быть использовано, так как уже было прочно "занято". Таким образом, выбор -ntk оказывался вынужденным, но экспрессивно значимым, поскольку в начале 50-х годов аналогия с nogoodnik была вполне свежа, особенно после рассказов и романов К. Эмиса, а экспрессивная маркированность нового слова -- более чем очевидна. Можно только гадать, "устоял" бы -л/А: в английском или его постигла бы судьба многих других "экзотических" суффиксов (как, скажем, фр. -еиг, задержавшегося только в нескольких словах типа aut(h)eur 'артист (в широком смысле); человек искусства; режиссер неореалистического кино'), но в 1957 г. мир облетает слово спутник (англ, sputnik), и суффикс начинает использо-

82


ваться прежде всего там, где занят или неудобен er (ср. film-shooter 'кинорежиссер' и filmnik 'киношник'; computernik 'программист, ЭВМщик; jobber 'человек, работающий сдельно' --jobnik 'писарь в армии (т.е. тот, кто в армии имеет одно и то же постоянное задание)'). Кроме того, -nik продуктивно используется там, где вообще не используется -er, а именно при образовании имен от именных основ; ср. реасе-cornik 'представитель Корпуса мира', status-guonik 'сторонник статуса-кво' [ср. Barnhart и др. 1975], lunnik -- аппарат для изучения Луны.

Пример -nik хорошо показывает, что даже при заимствовании формальных грамматических элементов их структура и общий смысл должны быть непременно ясны, а значит более естественно заимствовать сначала целое слово с соответствующим грамматическим элементом, а не сам элемент [ср. Пауль 1960, 469].

Фрагмент картины мира изменился: старое понятие или несколько старых понятий вытесняются новыми целиком и полностью. В этом случае может сохраниться старое слово, например, в аймара при введении европейской одежды понятие, стоящее за исп. vestido 'одежда, платье', стало выражаться исконным словом urk"u, ранее использовавшимся для обозначения мужской одежды в целом. В чукотском языке при замене традиционного дома европейским сохранилось старое название ярок 'дом, яранга'. В данном случае имеет место ситуация, близкая к той, когда заимствуется новое понятие, однако не тождественное ей, поскольку изначальная картина мира не имела в соответствующем месте лакун. Ср. в языке ниуэ kofe -- музыкальный инструмент, напоминающий европейскую гитару (устар.) и kita (от англ, guitarr 'гитара').

Фрагмент картины мира переструктурируется: одно понятие (образ) в картине мира накладывается на другой. Подобное "склеивание" понятий (образов), питаемое в целом ассоциативными особенностями человеческого мышления, представляет, вероятно, наибольший интерес. Приведем два примера. На современном Севере, например, у алеутов для обозначения ватных телогреек используется традиционное слово с исходным значением 'кухлянка'; для обозначения кирзовых сапог используется "свое" слово с исходным значением 'торбаза'. Казалось бы, что это иллюстрация того же случая, который был только что рассмотрен (при сопоставлении аймара urk"u и исп. vestido). Однако если аймара заимствовали и европейскую одежду, и способ ее использования (ношения), то алеуты, утратив в XX в. большинство предметов национальной одежды, трансформировали употребление новой, европейской одежды. Иначе говоря, телогрейка используется не как телогрейка, а как кухлянка, сапоги -- как торбаза (см. подробнее [Бахтин 1985]), т.е. телогрейка -- это "как бы кухлянка", сапоги -- "как бы торбаза"; в аймара вязаные шапки с наушниками (обозначаемые исконным словом lluch'u -- "как бы" традиционные шапочки из черной шерсти ламы, что обнаруживается, например, в некоторых аграрных ритуалах, когда надевание этих шапочек имеет обрядовый смысл, ср. [Sharpe 1981]).

Чрезвычайно интересен пример чешского и словацкого слова drak 'дракон, змей'. Это слово заимствуется из румынского (соотв. dracu

83


'черт'), а не прямо из классических языков, как это имеет место с "драконами" других славянских языков, и в традиционной мифологии обозначает (или, точнее, длительное время обозначало) языческого дракона-змея и христианского черта. Что касается практики табуиро-вания слов со значением 'черт', то она в восточноевропейском ареале широко известна; ср. рус. прах тя побери, настолько распространенное еще в начале -- первой половине XIX в., что на его фоне пушкинское Когда же черт возьмет тебя было более чем маркированным [см. Лотман 1980, 42 и ел., а также Успенский 1982, 86--112].

Фрагмент исконного словаря чешского и словацкого языков, описывающего идеальный мир чудовищ, можно представить так- [по; Гага-

balaur zmeu

man 1981]. Соответственно, позднее заимствование румынского слова было мотивировано наложением добиблейской (дохристианской) системы представлений на христиане кую. Совмещение двух мифологических картин мира -- языческой и христианской -- и отразилось в новом термине.

Вероятно, приведенные примеры могут быть интересны не только социолингвисту, историку культуры и этнографу, но и лингвисту, занимающемуся общими вопросами семантики. Здесь происходит совмещение, или "склеивание", семантик двух возможных миров и устанавливается нетривиальное соотношение экстенсионалов, интепсионалов и выражений, т.е. имеют место два не совсем обычных явления:

-- собственно "склеивание" экстенсионалов (ср. пример с чертом -- драконом),

-- замена экстенсионала выражения (в данном случае общего имени) при сохранении интенсионала (ср. пример с кухлянкой в функции телогрейки).

Альтернативой прямому заимствованию (и, что не противоречит сказанному, предпосылкой заимствования) может быть в таком случае билингвизм или адекватное переключение кода (code-switching), т.е. вкрапление в речь на одном языке в случае необходимости слов другого языка, которым говорящий владеет в значительной степени (фактически мы уже имели такую ситуацию в виду, когда говорили об использовании иноязычных слов для большей точности и/или экспрессивности). Любопытный пример, который можно привести в этой связи, -- два слова языка ниуэ со значением 'нож', исконное titipi (от tipi 'резать1) и naifi (от англ, knife). Первое употребляется в разговоре со "своими" и/или когда речь идет о нарезке/очистке традиционных продуктов питания (клубней, крупных плодов), второе -- в речи с "чужими". Любопытно, что па ifi было заимствовано в середине XIX в. вместе с понятием "металлический режущий предмет" (традиционные полинезийские ножи -- деревянные, сланцевые или раковинные); в дальнейшем, однако, понятийное противопоставление утратилось. Это ука-

84

'дьявол' 'дракон*


зывает, помимо всего прочего, на значительную условность анализа заимствованных слов vs заимствованных понятий.

Если вытеснение старого новым, чем-то похожим на это старое (подчас, впрочем, основания для сопоставления оказываются крайне неочевидными), еще не предполагает с обязательностью наличия разных слоев (планов) в картине мира носителя языка, то "склеивание" понятий (образов) может указывать на то, что в картине мира имеется глубинный, заданный план, который относительно стабилен, и более поверхностный, легче подверженный изменениям. Такое противопоставление согласуется и с укоренившимся в лингвистике противопоставлением ядра (стабильного компонента) и периферии (мобильного компонента), и с оппозицией концептуальной/ языковой картин мира [ср. Павиленис 1983]. Можно предположить в связи с этим, что конкретные картины мира, имеющиеся у носителей индивидуальных языков, образуют пересекающиеся (но не тождественные) множества (вернее следовало бы сказать -- многомерные пространства, но такая модель составляет элемент миропонимания скорее математиков, чем лингвистов). Аналогично, по-видимому, соотносятся и индивидуальные, наиболее общие картины мира. Переформулируя сказанное, можно считать, что картина мира складывается из каких-то наиболее жестко заданных элементов мировосприятия (миропонимания) и правил взаимных переходов от одних элементов к другим (отношений между элементами). Такая структура соответствует наиболее общим моделям систем как таковых [ср. Шаляпина 1980].

Соответственно, при всем разнообразии потенциально заимствуемого при системном взаимодействии языков, отбирается только то, что укладывается в уже имеющуюся категориальную структуру (решетку) элементов мировосприятия4, а то, без чего можно и должно обойтись, безжалостно отбрасывается. Картина мира, таким образом, не есть инертное неподвижное полотно, которое можно произвольно менять, а самоценная движущаяся сущность (хотя бы потому, что замена одного структурного элемента неизбежно сказывается на статусе других).

В складывании и функционировании языковых картин мира участвуют по крайней мере два существенных принципа:

1) принцип противопоставленности,

2) принцип экономии.

Принцип противопоставленности реализуется как принцип цип постоянного выбора между конкретными элементами структуры, образующими те или иные функциональные оппозиции. Наиболее продуктивно может быть использовано именно то, что входит в оппозицию и позволяет однозначно передать некоторый глубинный смысл. Однако в языке, который постоянно меняется и существует уже весьма длительный период времени, накапливается "склад" того, что принято называть "диахроническими остатками" (ср. у Жан-Поля: "Язык -- это словарь

4 Можно заметить, что мы прибегаем здесь к разным аналогиям, и читатель без труда умножит их число, что является еще одним доказательством многомерности картины мира -- и концептуальной, и языковой.

85


стертых метафор"). Эти последние уже не входят в очевидные оппозиции, что, строго говоря, не означает, что они уже никогда не будут в них входить, поскольку язык подвержен циклическим изменениям. (В качестве примера циклических изменений можно привести севернорусские конструкции с кратким причастием на -HOJ-то, типа У Нюрки вся рубаха вышивана. У него започивано. Овес у птицех склевато, пережившие взлет в XVII в., падение -- в XVIII -- первой половине XIX в. и новый взлет --с конца XIX -- начала XX в.; подробнее см. [Кузьмина, Немченко 1971; 1982; Трубинский 1984]). Любопытные доказательства того, как действует принцип противопоставленности в языке, можно обнаружить при исследовании усвоения родного языка здоровыми детьми [ср. Slobin 1982].

Что касается приципа экономии, то его следовало бы более четко сформулировать, сведя к принципу "бритвы Оккама": сущности не следует умножать без необходимости. Это позволит избежать довольно характерных противоречий лингвистических описаний, связанных с тем что нечто экономное с точки зрения какого-то одного аспекта (уровня) языковой структуры, оказывается далеко не экономным с точки зрения другого. Допустим, во многих языках имеет место замена первообразных (непроизводных) цветообозначений сочетаниями компонента со значением "цвет" с конкретными уточнителями, ср. в тонганском языке, где большинство цветообозначений имеют структуру lanu 'цвет' + слово со значением носителя эталонного цвета: lanu-тоапа 'цвет морской волны' (букв, 'цвет океана'); lanu-lau 'зеленый' (букв, 'цвет листьев'); lanu-kelekele 'коричневый (букв, 'цвет земли') и др. Это экономное точки зрения "выравнивания" семантического поля, но явно неэкономно с точки зрения длины сегментных отрезков (слов). По всей вероятности, устройство языковой структуры подчиняется принципу экономии, но не в "минимальной", а в "оптимальной" формулировке, т.е. языковая структура стремится к сбалансированности на всех участках при минимуме изменений, а не к минимизации средств на каких-то отдельных участках.

Стремление языка, к соблюдению именно таких правил достаточно ясно проявляется в случае с грамматическими заимствованиями, к которым мы переходим.

ГРАММАТИЧЕСКИЕ ЗАИМСТВОВАНИЯ И ВЛИЯНИЯ: СТРУКТУРНЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ, СЛУЖЕБНЫЕ СЛОВА

Сравнительно-историческому языкознанию хорошо известно, что наиболее мобильными уровнями языка оказываются синтаксис, фонетика и лексика, а наиболее устойчивым ("консервативным") -- грамматика (морфология.) Фонетические и отчасти лексические изменения могут подолгу касаться исключительно плана выражения, лишь постепенно и опосредственно сказываясь на плане содержания языка.

Несомненно, психологические основания имеются у фонологических явлений; скажем, носителям английского языка довольно просто освоить произношение инициального [3] (как во фр. jouer и т.п.), но крайне трудно -- инициального [т|], при том, что оба эти звука не встречаются

86


в начальной позиции в английских словах. В английском имеются слоги, начинающиеся с [з] (ср. leisure [1е#зэ]). но нет слогов, начинающихся с [г|] [подробнее см. Briere 1966; Briefe и др. 1968]. Однако пока неясно, как соотносятся такие психологические основания и психолингвистическое пространство языка в целом с концептуальной и собственно языковой картиной мира.

Что касается заимствования грамматических элементов, то это явление более редкое, однако и более показательное мотивационно. Действительно, грамматические заимствования связаны с выражением категориальных значений, которые и составляют часть той жестко заданной рамки (решетки), о которой шла речь выше в связи со стабильным компонентом картины мира. Далее, именно этим категориальным значениям принадлежит важная роль в установлении обратных связей языком и планом концептуального.

Если рассматривать отдельные классы грамматических элементов, то можно установить следующую представляющуюся универсальной иерархию "заимствуемое™", т.е. проникновения иноязычных элементов в язык-акцептор: самостоятельные слова-- клитики --аффиксы. Далее известно, что словообразовательные элементы заимствуются гораздо активнее и легче, нежели словоизменительные. Это имеет вполне ясные основания в психологии восприятия речи; при заимствовании слово должно быть понятно по крайней мере в общих чертах, а это характерно подразумевает знание его цитатной формы, которая, как правило, и заимствуется. Напротив, словообразовательные элементы, при знании семантики корней и основ, осознаются как дистинктивные чрезвычайно четко, что и способствует их заимствованию.

Легче проникают в язык самостоятельные и связанные грамматические элементы, облуживающие семантику и грамматику всего высказывания (предложения), а не отдельных его составляющих: так, частицы сентенционального типа, союзы, соединительные слова заимствуются скорее, нежели предлоги, артикли, послелоги, дирекционалы и т.п.

Все это, однако, сугубо формальные наблюдения, не выходящие далеко за рамки плана выражения языка и признанные ответить прежде всего на вопрос о том, что заимствуется, и лишь отчасти -- как заимствуется. Более интересным представляется вопрос о причинах заимствований и дальнейшей судьбе заимствованного слова в языке-акцепторе.

На основании беглого анализа лексических заимствований мы предположили, что заимствования оказываются мотивированы либо "пустотами" (лакунами) в картине мира, т.е. в концептуальном плане, либо недостаточной адекватностью этого последнего. Логично было бы ожидать такой же мотивации в области грамматических заимствований. Однако здесь сразу удается обнаружить одно существенное отличие грамматических заимствований от лексических; это отличие, как и можно было бы предсказать, связано с тем, что грамматические показатели типично кодируют основополагающие, стабильные значения (элементы смысла), составляющие основу той концептуальной решетки, о которой шла речь выше.

Сегментные элементы для выражения некоторого грамматического значения и даже некоторые частные понятийные элементы

87


заимствуются только, если в заимствующем языке уже имеется соответствующая общая категориальная семантика. Таким образом, случай, разобранный выше, в чистом виде здесь невозможен. Например, в мыонгском языке инвертированная активная конструкция, в которой имя объекта вынесено на первое место, в силу изменения актуального членения (по сравнению с канонической активной) переосмысляется в пассивную, ср. То/2 do* daw2 о4 bang2 cum2 kuj* 'Я положил нож у кучи дров'(надстрочные цифровые индексы обозначают тон; в русском переводе соблюден порядок слов оригинала); Daw2 (tôj2) do* о* bang2 cum2 ku/ 'Нож <мною> положен у кучи дров'[Козинский, Соколовская 1984, 70]. Таким образом, закрепляется синтаксическая пассивная конструкция, в которой имя субъекта (агенса) не является подлежащим, а имя объекта (пациенса) становится подлежащим. Возникновение "своего" пассива и осознание противопоставления актив/пассив способствует заимствованию из родственного вьетнамского языка (которым многие мыонги владеют) показателя малефактивности (неблагоприятности) bi и калькированию вьетнамской модели, не похожей на актив и близкой к пассиву, а именно: Подлежащее (¥= агенс 5е субъект) + + bi+глагол со значением неблагоприятного действия/состояния, ср. Toj2 (bf) от3 'Я болен' [Там же, 71).

Аналогичные случаи имеют место и при влиянии одного языка на другой: влияние бывает наиболее эффективным тогда, когда в языке, на который оно оказывается, есть тенденция, направленная в ту же сторону. Так, в удинском языке имеется противопоставление по признаку "определенность/неопределенность", во многих случаях реализующееся как криптопическая категория. Под сильным влиянием азербайджанских или армянских моделей предложения (многие удины двуязычны) эта категория начинает реализовываться в синтаксисе предложения. Процесс этот связан с несколькими факторами. Во-первых, под азербайджанским влиянием и в силу некоторой перестройки фонологической системы в удинском несколько стирается контраст эргатива и абсолютива субъекта, ср. Бабан/баба yuile Klanle 'Отец (эрг./абс.) дрова колет' [см. также Гукасян 1977; Климов, Алексеев 1980, 180, 220 и ел.]. Во-вторых, дательный падеж (дательный II -- по Панчвидзе [1949, 9--10]) приобретает все функции аккузатива; это, однако, лишь стимулировано и, возможно, ускорено внешним влиянием, поскольку в самом удинском имеется мощная предпосылка переосмыслению дати-ва в аккузатив, а именно -- использование датива в регулярной и весьма частотной косвенно-объектной конструкции с подлежащим в абсолютиве, ср. Баба очънек!са ичьчоех 'Отец (абс.) моет лицо (дат. II)'. В результате в удинском языке складывается ситуация, типологически напоминающая положение во многих тюркских и финно-угорских языках: определенный и/или целостный (total) объект маркируется особым аккузативным падежом, с ненулевым показателем, а неопределенный -- падежом с нулевым показателем. Формально такая ситуация противопоставлена ситуации, имеющей место в большинстве нахско-дагестанских языков, к которым относится и удинский. В них маркированным падежом обычно оформляется неопределенный (и минимально референтный) объект, немаркированным (абсолютивом) -- опреде-

88


ленный и референтный. Ср. в даргинском языке Рурсили арх!яла лусули сари -- Рурси арх!яй лусули сари 'Девушка (абс./эрг.) шелк (косв., неопредел./абс., определ.) прядет' [Абдулаев 1971, 200--201; см. также СОКЯ 1978, 41--49; Климов, Алексеев 1980, 171--172, 220 и ел.].

Итак, можно видеть, что в сфере грамматических заимствований и влияний возможны только случаи, когда изменение способа отображения фрагмента картины мира и переструктурирование такого фрагмента проходит с соответствующими следствиями в самом языке. Во-первых -- и мы постарались уже показать это (см. также ниже) -- весьма характерно заполнение грамматических пустот, т.е. перевод каких-то категорий из криптотипических в открытые. Кроме того, поскольку картины мира, отображаемые в конкретных языках, имеют не только различающиеся фрагменты, но и общую, пересекающуюся часть, которая, собственно говоря, и ответственна за наибольшее число "мостов" между языками, то те грамматические заимствования, которые находят точное соответствие в системе языка-акцептора, имеют особенно много шансов на успешную ассимиляцию. К ним примыкают лексические заимствования, служащие для выражения грамматических значений, которые мы склонны также рассматривать в данном подразделе. Приведем один пример.

По-видимому, универсальным для восприятия человека является феномен сравнения и сопоставления: он находит основания как в психологии восприятия, так и в ассоциативном мышлении и предметной деятельности. Идея сравнения может выражаться в естественных языках по-разному: типичный способ выражения -- это наличие степеней сравнения прилагательных (многие принципиально общие черты можно выделить и здесь, скажем, рассматривая удивительную повторяемость супплетивных форм сравнительной и превосходной степени у прилагательных примерно одинаковой семантики в разных языках [ср. Дресслер 1986]). Кроме того, для выражения идеи сравнения могут служить специальные глагольные конструкции и особые типы сложных предложений. Знаменательно, что при креолизации языков типично осваиваются аналитические, т.е. лексемные по статусу, показатели компа-ративности/суперлативности, которые, в духе имеющейся категориальной картины мира, непременно вербализуются. Так, англ, more'больше', употребляющееся в английском языке для построения аналитической сравнительной степени, в соответствующих креольских языках переосмысляется в глагол и начинает функционировать подобно глаголу 'превосходить, преобладать, быть лучшим'; глаголы такой семантики образуют сравнительную конструкцию в большом числе генетически неродственных языков. Ср. в креольском языке джука (о. Суринам) A woo k о moo ju, a moo a bun 'Чем больше работаешь, тем лучше' (англ. The more you work, the be tier (* more good)); А о goo langa pasaju 'Он вырастет больше тебя' (букв, 'выйдет выше") -- здесь используется другой компаративный показатель, posa от порт, pasar, возможна параллельная аналогия с англ, (sur)pass. В языке гвари5 имеется струк-

5 Язык группы ква нигеро-конголезской ветви конго-кордофанской семьи. Предполагается, что в складывании суринамских креольских языков, в частности, сыграли роль народы, говорившие на языках ква.

89


турно аналогичная конструкция с глаголом dti 'превосходить, проходить мимо': Wo du mi о kpâ 'Он выше меня' (все примеры из [Huttar 1981]).

Несомненно, легкость заимствования показателя/служебного слова и его последующей ассимиляции в заимствующем языке связана с тем, что заимствуемый показатель/слово имеет ассоциации не в одном фрагменте языковой картины мира, а в нескольких. Существенно (и это отмечается в ряде исследований по исторической грамматике), что обратной стороной данного явления оказывается особая устойчивость показа теля/фрагмента грамматической системы языка в исторических изменениях. Еще одна аналогия, возможная здесь, -- это устойчивость/мобильность тех или иных языковых элементов при усвоении языка ребенком и расстройствах речи. Как известно, и в одном и в другом удается выделить сходные закономерности [Леонтьев 1972; Лурия 1979] В ряде случаев, вероятно, вес дело в формальных Свойствах стабильного/мобильного элемента языковой системы. Не подвергая существование таких случаев ни малейшему сомнению, мы, однако, хотели бы остановиться на концептуально и содержательно мотивированных явлениях.

Выше уже говорилось, что в принципе могут заимствоваться словообразовательные показатели. При этом типично заимствуется те показатели, которые имеют хорошо вычленимую универсальную семантику и/или семантику, связанную одновременно с несколькими фрагментами картины мира. Так, довольно характерно заимствование из языка в язык показателей уменьшительности (и некоторых других оценочных показателей), а в глагольной сфере -- показателей нереальных наклонений. Например, в языке аймара ассимилирован испанский диминутивный показатель, давший здесь суф. -ita/-illa (-ito/-illo). (Исходно в аймара идея уменьшительности выражалась описательно). Заимствование показателя -- сначала в составе некоторых испанских слов, например kämisita (<camisefa) 'нижняя рубашка'; refasilla (<ге-fajos + dimin) 'юбка; юбочка' что также существенно, поскольку показывает, что грамматические показатели, как правило, не путешествуют сами по себе, -- позволило затем весьма быстро распространить его на все соответствующие лексемы и получить таким образом устойчивую словообразовательную морфему. Диминутивность в принципе связана как с размерностью, так и с оценкой -- причем в последней сфере она может соотноситься и с положительной оценкой ('милый, маленький, приятный"), и с пренебрежительно-отрицательной (мотивированной тем, что диминутивность сигнализирует незавершенность, отсюда -- несовершенство или ничтожность). Разнонаправленность ассоциативных связей соответствующего фрагмента концептуальной картины мира, транспонированная в языковую картину мира, способствует ассимиляции нового показателя.

Что касается показателей наклонений, то известно и то, что они относительно легко заимствуются, и то, что как сами показатели, так и соответствующие конструкции предложения в истории языка нередко оказываются наиболее консервативными. Скажем, в америнд-ских языках (чинук-цимшиан, квакиутль) в формах императива и ир-реалиса наиболее устойчиво сохраняется субъектно-объектное согла-

90


сование; в полинезийских языках, многие из которых существенно изменили систему падежного оформления имен в предложении, гипотетическое архаическое оформление сохраняется именно в конъюктиве [ср. Clark 1976, 12, 78, 125].

Семантика ирреалиса (и императива, который, кстати, нередко примыкает к ирриалису) хорошо осознается и не только как таковая, но и в оппозиции к семантике индикатива. Далее, семантика ирреалиса тесно связана с семантикой оценки и -- что весьма существенно -- осознается как семантика не одного лишь глагола, а всего предложения и даже текста. С этим связана и важная формальная особенность показателей ирреальных наклонений: они нередко являются аналитическими, что, естественно, способствует их заимствованию. Ср. заимствование рус. ßhi в некоторых финно-угорских языках: мокша-морд, ба, коми-перм. бы, мар. wuj; рус. пусть -- в виде pust в вепсском и в виде pus -- в карельском языке [Майтинская 1983, 183].

К показателям наклонения и модальности и даже иллокутивного значения высказывания примыкают показатели цели, причины и следствия. Здесь также очевидна множественность концептуальных связей: идея причинно-следственных отношений между событиями имеет и пространственные, и дейктические коннотации, и определенную оценочную семантику, и отчасти модальный "вес". Кроме того, значение причинно-следственной связи нередко выражается в языке _аналити-ческими средствами. Ср. вепс, posle (от рус. после), лив. lTds/lits/ll3 'до' (от лтш. lidz), коми ради (от рус. ради) [Майтинская 1983, 181].

Таким образом, можно видеть, как возникает обратная связь между языком и картиной мира, имеющейся у носителя этого языка: способствуя отбору конкретных единиц плана выражения, язык как бы воздействует на план содержания и структуру этого последнего, при том, что функцией самого языка является отображение концептов и отношений между ними.

Существенно, что если заимствуемый грамматический показатель/ слово, служащее для передачи грамматического значения, обладает широким набором функций и диффузной семантикой (осознаваемой в целом), язык-акцептор стремится выбрать, из этого набора только некоторые функции и/или оттенки значения или значительно меняет их, ассимилируя чужое слово (в этом случае оно тянет за собой длинный шлейф общей семантики и не более того). Скажем, русская частица да, заимствованная языком коми, начинает функционировать в нем исключительно как сочинительный союз и приобретает некоторые употребления, не характерные для рус. да [Майтинская 1983, 181]. В языке коми к моменту заимствования уже развивается тенденция к паратактической связи предложений в составе сложного синтаксического целого, причем эта тенденция значительно подкрепляется внешним влиянием русского языка. Соответственно, язык заимствует удобное служебное слово, одной из функций которого действительно является обеспечение сочинительной связи (ср. рус. мал да удал; ты, да я, да мы с тобой и т.п.), и затем инкорпорирует его в свою систему, а его функции -- в свой категориальный мир; соответственно дальше да уже осознается как "свое" слово и начинает развиваться внутри языка-акцептора.


Возможно, концептуальная мотивированность грамматических заимствований и влияний ответственна за какие-то фреквентальные черты заимствований; на некоторых мы только что останавливались. Заимствуются, как мы видели, семантически нагруженные и формально хорошо вычленимые показатели/служебные слова. Так, в столь обширном и интересном для лингвистики контактов ареале, как балканский, преобладают инновации, связанные с развитием аналитических форм, описательных оборотов (эксплицитное выражение определенности/ неопределенности, конструкции с двойным эмфатическим отрицанием, конструкции "романского перфекта" типа factum habeo и уже упоминавшиеся конструкции описательного будущего с 'хотеть', реже -- с 'мочь' [ср. Sandfeld 1930; Цыхун 1981]. Очевидно, типологические исследования грамматики заимствований и семантическая типология могут в будущем выйти друг другу навстречу: на стыке двух этих направлений, вероятно, можно обнаружить много интересных фактов.

В то же время, если грамматический показатель/служебное слово не "вмещаются" в систему языка-акцептора либо отражают понятийные категории, имеющие мощных "конкурентов" в этой системе, они не заимствуются вовсе или утрачиваются на ранних стадиях заимствования. Так, при взаимодействии автохтонных языков Южной Америки с испанским и португальским языками чуждые грамматической системе большинства этих языков противопоставления по роду всячески стирались и утрачивались еще на ранних стадиях внедрения испанского и португальского.


ПРОЦЕССЫ, ПРОИСХОДЯЩИЕ В ЯЗЫКЕ, НО НЕ ИМЕЮЩИЕ ПРЯМОГО ОТНОШЕНИЯ К ОТРАЖЕНИЮ КАРТИНЫ МИРА

Было бы неверно думать, что вся деятельность человека в языке сводится только к отражению картины мира. Эта деятельность более широка и многостороння.

В языке совершаются процессы, причиной которых является уже функционирующая речь, созданная человеком. Эти процессы связаны непосредственно с самой речью. Они как бы обслуживают речь.

ПРОЦЕССЫ, ВЫЗЫВАЕМЫЕ ТЕНДЕНЦИЕЙ К ЭКОНОМИИ ФИЗИОЛОГИЧЕСКИХ ЗАТРАТ

Наличие в языке тенденции к экономии физиологических затрат было подмечено давно. О тенденции к экономии усилий писал уже Август Шлейхер в своей работе "Die deutsche Sprache". А. Шлейхер отмечает, что литературному нем. Voter 'отец' в северном немецком соответствует Vaeter, где первый гласный является кратким и имеет неясный тембр (verdunkelt). Причиной изменения гласного, по мнению Шлейхера, в конечном счете является сохранение мускульной деятельно-ности [Schleicher 1849, 49]. Позднее эта идея повторялась в работах многих лингвистов. Основную причину звуковых изменений в языке Г. Курциус видел в стремлении к удобству. Удобство, как поясняет Курциус, может быть достигнуто двумя способами: 1) неудобная артикуляция заменяется удобной; при этом обнаруживается общая тенденция к изменению звуков -- по направлению к передней части полости рта (таким образом, из k возникает р, но не наоборот); 2) трудно произносимый звук заменяется более легко произносимым, например, смычные согласные переходят в фрикативные, переход в обратном направлении не наблюдается [Curtius 1869, 437].

Большое значение принципу экономии в языке придавал И. А. Бодуэн де Куртенэ. Как указывалось выше, замену звука или созвучия звуком или созвучием более легким Бодуэн де Куртенэ называл общим законом языка: "Языковая жизнь является непрерывной органической работой, а в органической работе можно заметить стремление к экономии сил и нерастрачиванию их без нужды, стремление к целесообразности усилий и движений, стремление к пользе и выгоде" [1963, 226].

И наконец, следует привести одно высказывание Е.Д. Поливанова, также свидетельствующее о той большой роли, которую он

93


придавал действию этого фактора. «Если попытаться одним словом дать ответ относительно того, что является общим во всех этих тенденциях разнообразных (и без конца -- в самых различных языках -- повторяющихся) "типичных" процессов, то лаконический ответ этот -- о первопричине языковых изменений -- будет состоять из одного, но вполне неожиданного для нас на первый взгляд слова "лень"» [Поливанов 1968, 81].

Необходимо заметить, что не все лингвисты придавали особое значение фактору экономии усилий. Были лингвисты, которые относились к действию этого фактора довольно скептически. В. Дельбрюк указывал, что утверждение о безраздельном господстве принципа экономии вызывает некоторые сомнения, так как существует немалое количество таких звукопереходов, которые мы не можем объяснить действием принципа экономии, например, переход ss в п в греческом [Delbruck 1884, 118]. "В большинстве случаев, -- замечает И. Схрэйнен, -- трудно установить, какой звук или группу звуков следует считать более удобными" [Schrijnen 1921, 83]. "Прежние грамматисты, -- замечает А. Доза, -- утверждали, что латинское р в положении между гласными ослабло и дало Ь, затем оно дало v, поскольку v требует меньше труда, чем Ь. Но это ничем не доказано. Несомненно губное давление у р больше, чем у v, но зато два последних звука связаны с дрожанием голосовых связок, которые отсутствуют у р; v, в свою очередь, требует более усиленного выхода по сравнению с р. Ь и по этой причине оно утомляет определенные мускулы" [Dauzat 1922, 39, 40].

В специальной статье "Определяет ли принцип экономии развитие и функционирование языка?" Р.А. Будагов пытается доказать, что этот принцип вообще не имеет никакого значения, приводя при этом следующие аргументы: в языках не наблюдается процесса планомерного сокращения многосложных слов, поскольку наряду с сокращением появляются новые многосложные слова [1972, 19]. Возникновение новых дифференциальных признаков на любом уровне языка, в любой его сфере приводит не к уменьшению, а к увеличению числа категорий форм слов, которыми оперирует язык [Там же, 21]. Понятие экономии не может иметь оценочного характера, не может свидетельствовать о лучшей или худшей организации системы языка, короткое слово может выступать семантически и синтаксически "некоротким", многоплановым, дифференциация слов способствует увеличению словаря, а не его уменьшению [Там же, 217]. Если бы "экономия" постепенно "наращивалась" в истории языка, то новые языки были бы экономнее старых языков. Факты, однако, опровергают подобное предположение [Там же, 29]. Таким образом, Р.А. Будагов приходит к выводу, что ни развитие, ни функционирование языка не определяется принципом экономии.

Следует, однако, заметить, что многочисленные примеры нарушения принципа экономии, которые обычно приводятся критиками, нисколько не опровергают существования самой тенденции к экономии. О. Есперсен совершенно прав, когда утверждает, что, например, тенденция к облегчению произношения может проявляться только в не-

94


которых случаях, и притом не во всех, поскольку имеются другие тенденции, которые эту тенденцию могут нейтрализовать [Jespersen 1925, 262].

Правильно понял также сущность тенденции к экономии А. Мартине. "Языковая эволюция, -- замечает А. Мартине, -- вообще определяется постоянным противоречием между присущими человеку потребностями общения и выражения и его стремлением свести к минимуму его умственную и физическую деятельность. В плане слов и знаков каждый языковой коллектив в каждый момент находит определенное равновесие между потребностями выражения, для удовлетворения которых необходимо все большее число все более специальных и соответственно более редких единиц, и естественной инерцией, направленной на сохранение ограниченного числа более общих и чаще употребляющихся единиц. При этом инерция является постоянным элементом, и мы можем считать, что она не меняется. Напротив, потребности общения и выражения в различные эпохи различны, поэтому характер равновесия с течением времени изменяется. Расширение круга единиц может привести к большей затрате усилий, чем та, которую коллектив считает в данной ситуации оправданной. Такое расширение является неэкономичным и обязательно будет остановлено. С другой стороны, будет резко пресечено проявление чрезмерной инерции, наносящей ущерб законным интересам коллектива. Языковое поведение регулируется, таким образом, так называемым, "принципом наименьшего усилия", мы предпочитаем, однако, заменить это выражение, предложенное Ципфом, простым словом "экономия" [1960,126]. А. Мартине рассматривает принцип экономии в языке не как непреложно действующий закон, не знающий никаких исключений, а только как тенденцию, прокладывающую себе путь через сопротивление со стороны других потребностей коммуникации.

Источником тенденции к экономии является человеческий организм. Принцип экономии в языке -- одно из частных проявлений инстинкта самосохранения. Это своеобразная реакция против чрезмерной затраты физиологических усилий, против всякого рода неудобств, осложняющих работу памяти, осуществление некоторых функций головного мозга, связанных с производством и восприятием речи. Отрицание роли принципа экономии в языке равносильно отрицанию всех защитных функций человеческого организма. Проявление этой тенденции можно показать на совершенно конкретных языковых примерах.

Проявления тенденции к экономии физиологических затрат в звуковой сфере довольно многочисленны.

Если рассматривать звуки языка как отдельные элементы потока речи, то наряду со слабыми участками, представленными слабоартикулируемыми звуками, в этом потоке существуют участки напряжения, т.е. звуки и их сочетания, произношение которых связано с большей затратой усилий. В самых различных языках мира достаточно хорошо прослеживается тенденция к ослаблению участков напряжения. Прежде всего она выражается в облегчении произношения. Наличие в языках известной тенденции к облегчению произношения неоднократно отмечалось различными исследователями. В то же время

95


находились скептики, склонные не придавать ей особого значения. Они мотивировали свое скептическое отношение тем, что сами критерии легкости или трудности произношения могут быть слишком субъективными, так как они обычно рассматриваются сквозь призму того или иного конкретного языка. То, что кажется трудно произносимым носителю одного языка, может не представлять никаких затруднений для носителя другого языка. Действительно, многое здесь зависит от произносительных привычек, усвоенных носителями конкретных языков, от особенностей фонетического строя, типов структуры слога и типичных для данного языка звукосочетаний, характера ударения, методики речи и от других факторов. Так, например, произношение слова строй, которое каждый русский может произнести без особого труда, представляет большие трудности для финна и в особенности для китайца. Необычно трудным для китайца представляет произношение русского звука [р], например в слове икра, который китаец, обучающийся русскому языку, стремится произносить как [л]. Обычное для финна слово hyddyttomyys 'бесполезность' трудно для русского по причине не свойственного русскому языку стечения гласных переднего ряда в одном слове, наличия специфических гласных 6, и и дифтонга уд. Не менее трудно для русского произношение грузинского глагола qiqini- 'квакать' по причине контрастного стечения задненёбного k и гласного ;, повторяемого дважды. Подобных примеров можно было бы привести значительное количество.

Подобные случаи, конечно, нужно принимать во внимание, но все же они не могут служить достаточно веским аргументом для отрицания существования в различных языках мира тенденции к экономии усилий. Наблюдения над историей развития фонетического строя различных языков мира с достаточной убедительностью свидетельствуют также о том, что во всех языках существуют относительно трудные для произношения звуки и сочетания звуков, от которых каждый язык стремится по возможности освободиться или превратить их в более легкие. Так, например, было с достаточной долей вероятности установлено, что в индоевропейском праязыке существовал ряд так называемых лабиовелярных согласных qw, qwh, gw, gwfi, обладавших, по-видимому, довольно сложной артикуляцией. Любопытно при этом отметить, что ни в одном из современных индоевропейских языков эти звуки не сохранились. Они или совпали с обычными нелабиализованными k и g, или превратились в губные смычные. Можно предполагать, что сложная артикуляция этих звуков была негативным фактором, и различные индоевропейские языки на протяжении истории их развития стремились различными путями от них избавиться.

Интересным примером в этом отношении может служить также существование в индоевропейском языке-основе так называемых слоговых носовых и плавных /, г, т, п. Они также оказались очень неустойчивыми. Около слоговых плавных и носовых в различных индоевропейских языках возникали так называемые па-звуки, в результате чего образовались сочетания, составленные из глас-

96


ного и сонантов г, /, т, п, ср., например, рефлексы индоевропейского архетипа wlos 'волк* в древних и современных индоевропейских языках: гот. wulfs, лат. lupus, др.-гр. Хико^, рус. волк.

Сочетание носового гласного и гласного простого типа а+о. е и т.д. представляет исключительные трудности для артикуляции. По этой причине ни в одном из языков мира, имеющем носовые гласные, оно не встречается.

Носовые гласные встречаются в различных языках сравнительно не часто. Даже в тех языках, где они возникают, со временем могут утратиться.

Велярный q с сильной задней артикуляцией исторически также оказывается неустойчивым. В турецком, кумыкском, карагасском и якутском языках, а также в мишарском диалекте татарского языка q перешел в простой k. В чувашском и азербайджанском языках звуку q в других тюркских языках соответствует х. Насколько позволяют судить скудные надписи на языке камских булгар, переход q в х также типичен и для этого языка.

Велярный q некогда существовал в общемонгольском языке. В письменном монгольском языке он сохранялся примерно до XIV в. В более поздних источниках появляется k. Из современных монгольских языков он сохранился только в могорском. Во всех остальных он превратился в х или в простой k, в i, t и т.д. [Рорре 1960, 133].

Велярный q существовал и в индоевропейском праязыке. В отличие от k невелярного он во всех индоевропейских языках отражается как k (в германских языках Л)> однако нигде не сохраняется как задненёбный или велярный q, что также может служить доказательством неустойчивости q.

Любопытно отметить, что в современных арабских диалектах, в Каире и его окрестностях, в большинстве городов Сирии, в Северном Марокко и на Мальте велярный q исчез, и только твердый приступ начальных гласных указывает на его былое существование, например 'атаг 'луна'; кл. араб, qamar. Отмечены также случаи перехода q в k [Brockelmann 1908, 121, 122].

В касимовском диалекте татарского языка q заменяется гортанной смычкой [Поливанов 1968, 85].

Более глубокая артикуляция q по исполнению является более трудной сравнительно с менее глубокой.

В ряде языков наблюдается превращение г переднеязычного в г язычковое. Так, оно появляется в истории французского языка в XVII в. Это произношение было свойственно сначала Парижу, а затем распространяется по севернофранцузским городам [Сергиевский 1932, 178]. "В настоящее время картавое г господствует в Германии в городском произношении повсеместно" [Жирмунский 1965, 347]. "В артикуляции датского г кончик языка вообще не участвует. Этот звук образуется более глубоко, при прохождении воздушной струи через отверстие между задней частью языка, оттянутого назад, и маленьким язычком. Датское г похоже на так называемое картавое г, произносимое некоторыми русскими" [Жаров 1969, 17]. Форма /г/ на Кубе в разго-

7 За к 102 97


ворном стиле реализуется во всех позициях как фрикативный звук [Иванова и др. 1971, 17]. Причиной всех этих изменений является, по-видимому, большая артикуляционная легкость картавого г.

Во многих языках наблюдается тенденция к превращению g в у, который в отдельных случаях может ослабляться в h. Пра-славянский язык во всех своих диалектах знал только взрывной g, который в настоящее время характеризует многие славянские языки. Однако в отдельных славянских языках g утратил затвор и превратился в у. Фрикативный у характеризует южновеликорусские говоры. В белорусском и украинском у превратился в фарингаль-ный А. Лишь отдельные белорусские говоры сохраняют у. Звук у на месте g широко представлен в южных говорах русского языка. Иногда у или h встречается в некоторых чакавских говорах сербохорватского языка. Древний g в новогреческом языке превратился в у. Аналогичное превращение общегерманского g совершилось в голландском языке, ср. нем. gross 'большой', голл. groot [yrdt] и т.д.

Межзубные спиранты 8 и & также обнаруживают неустойчивость. Многие исследователи предполагают наличие в уральском праязыке межзубного спиранта 5. С течением времени почти во всех уральских языках 5 перешло в другие звуки. Начальный 5 отражается в саамском языке как d, реже h, в мордовских и пермских языках как /, в финском как /, в хантыйском как j; ср. фин. tuomi, норв.-саам. duobmd, эрзя-морд. Гот, коми-зыр. Г от-ри, хант.уот 'черемуха (дерево)'; фин. tymd, норв.-саам. dabme, мар. 1йт, коми-зыр. Гет 'клей' [Collinder 1960, 62]. Германское 5 (Я) перешло в d во всех положениях: др.-англ. faeder, др.-сакс. fadar, др.-в.-н. fater 'перо' [Прокош 1954, 70].

Общим для всей Скандинавии, кроме Исландии, было превращение межзубных щелевых в соответствующие смычные f>t, d>d[Cre6-лин-Каменский 1955, 130].

В среднеперсидском языке было довольно распространено межзубное d (5). В современном персидском, а также в таджикском Ь или исчезло, или заменено звуком d; ср. ср.-перс, раб, совр. перс, be, тадж. Ьа 'в'; ср.-перс. ид, совр. перс, о, тадж. и 'и', ср. перс, х&абау, тадж. xudo 'бог' [Оранский 1963, 73, 74, 75].

Межзубные 5 и т9, характерные для литературного арабского языка, в некоторых современных арабских диалектах утратились. Они перешли в d, z и / в сирийских и египетских городских говорах, на Мальте, а также в магрибских и среднеазиатских диалектах [Шарбатов 1961].

Любопытно отметить, что 5 проявляло неустойчивость и в древ-несемитских языках. Прасемитское 5 сохранилось в арабском языке. В ассирийском, абиссинском и еврейском языках оно превратилось в z, ср. араб. Ztbkara 'упоминать', эфиоп, zakara, евр. zSchar, сир. dfchar. ассир. zakaru [Brockelmann 1908, 128].

В общетюркском праязыке существовал межзубный звонкий спирант 5. Этот звук сохранялся в древнетюркском, уйгурском и средне-тюркском. Однако уже в словаре Махмуда Кашгарского отмечены различия по диалектам: чигил. и др. 5; в булгарском (z), в кыпчакском j, в огузском и кыпчакском z. В разных тюркских языках он

98


обычно отражается по-разному: в якутском 8>t (atax 'нога', xatyn 'береза'); в сагайском, шорском, камасинском, кызыльском, кюэрикском, качинском, бельтирском и койбальском языках S превратилось в z (azak 'нога* < aSaq); во всех юго-западных, юго-восточных, северозападных и центральных северных языках, а из северо-восточных в языках собственно Алтая (в алтайском, телеутском, Лебединском, туба, телесском и барабинском) 8 отражено как j (ajak 'нога* > aSaq). В чувашском языке 8 превратилось в г (ига 'нога', хигян 'береза1) [Рясянен 1955, 141, 142].

В истории персидского языка интервокальное 5 превращалось в j (ср. совр. перс. pSj 'нога* и авест. рада, совр. перс, naj 'флейта' и др.-инд. nadi [Horn 1901, 44]. Замена d звуком d наблюдается также в кокни, диалекте г. Лондона, например anoder 'другой', togeder 'вместе'[Matthews 1938, 177].

Спирант д встречается значительно реже S, но он также неустойчив. В индоевропейском праязыке предполагается существование д. В греческом, а также в кельтских языках он отражается как t, в других языках он совпал с 5, ср. Kfei, др.-инд. kSiti-S, авест. Siti-X. гр. ктшц 'поселение*, др.-инд. takSan, авест. tasan 'строитель', гр. тбктюу 'плотник', лат. texo 'строю*, др.-нем. dehsala; др.-инд. rkXas, гр. бркто;, лат. ursus 'медведь*. По всей видимости, сюда относятся галл, artos, ср. ирл. art, кимр. arth; др.-инд. kljanoti 'он разрушает', др.-перс. a-xSata 'невредимый', гр. KTeivo» 'я убиваю', др.-инд. kSaya-ti, авест. xXayeti 'он господствует', гр. ктбоцси 'я приобретаю'; др.-инд. ЩШ-$ 'гибель', авест. xiyo, гр. (ртоц 'исчезновение' и т.д. [Brugmann 1904, 207].

Уральское s в общеугорском языке превратилось в J&. Этот звук сохранился в хантыйском языке только в говоре с. Ликрисовское (восточный диалект). В смежных центральных диалектах (Тромъёган, Казым), р превратился в глухое /, которое также представлено в крайних восточных и северных диалектах. В южном диалекте ^ превратилось в /, и это произношение за последние два столетия распространилось вдоль р. Оби далеко на Север. В крайних юго-восточных диалектах (Васюган, Верхне-Колыме к) общеугорское s изменилось в j, которое иногда исчезает перед гласными переднего ряда [Collinder 1960, 58].

Древнеперсидское # в новоперсидском отражается как обычное s, ср. др.-перс. dard- 'год', авест. sarad, др.-инд. sarud 'осень', н-перс. sal 'год', др.-перс. дихга -- имя собственное, авест. suxra 'красный', н.-перс. surx 'красный* [Kent 1953, 188].

Германское ^ сохранилось в готском во всех положениях. В древнескандинавском и древнеанглийском оно сохранилось какр в начальном положении, но перешло в d в окружении звонких смычных. В древнесаксонском и древненемецком в самых ранних памятниках и во всех положениях обнаруживается $ (большей частью в орфографии обозначаемый th), но постепенно оно изменилось в <f, а затем в if -- вначале в серединном положении и обычно в безударных словах, т.е. в местоимениях и в определенном артикле. В баварском языке этот процесс начался еще в V11I в. Постепенно он распро-

99


странился на север и к концу средних веков достиг территории нижненемецкого языка. В среднеанглийском, возможно даже в древнеанглийском, в местоименных формах и в подобных же словах с ослабленной лексической семантикой р переходило вЯ\ аналогичный процесс имел место в датском, шведском и норвежском. Здесь, однако, в результате получился взрывной: шв. ting 'вещь', tanka 'думать', но du 'ты', De 'Вы' (Прокош 1954, 77, 78).

Индоевропейское / превращалось в общекельтском языке в j> через промежуточную ступень I придыхательное. Звук ~р очень рано дал в ирландском языке А. Древнее произношение ~р засвидетельствовано в древнескандинавском Duffakr из ирл. Dubthach, валл. byth из ирл. bith. По всей вероятности, этот звук преобладал в раннем древне-ирландском языке. С начала среднеирла-ндского периода господствующим стало произношение А (Льюис, Педерсен 1954, 75].

Наглядным примером неустойчивости $ может служить так называемое seseo, или замена испанского интердентального глухого спиранта $ спирантом s, широко распространенным в испанском языке Южной Америки, ср. литер, исп. сага (сада) 'охота', но южно-ам. саза, литер.исп. ciervo (•diervo) 'олень', южно-ам. siervo и т.д. Явление seseo характерно также для испанского языка Кубы. Оно наблюдается и на самом Пиренейском п-ве в Андалузии (хотя здесь встречаются и зоны сесео), в Каталонии, Басконии, на юге Экстремадуры, на Майорке и Канарских островах [Иванова и др. 1971, 22].

В говорах арабских диалектов Магриба # всюду заменяется t, иногда на месте $ появляется с [Завадовский 1962, 39--40].

Отчетливо просматривается неустойчивость придыхательных смычных. В индоевропейском праязыке существовали придыхательные смычные. За исключением древнеиндийского и древнегреческого придыхательные смычные утратились во всех индоевропейских языках: bh в латинском отражается как / или Ь, в ирландском как Ь, в балтийских и славянских языках как b; dh дало в латинском / d, (b), в ирландском -d: f в балтийских и славянских d; g'h в латинском представлено как h, g, в ирландском -- как g, 3, в литовском -- как f, в славянских языках -- как z; gvh в латинском соответствует / v, qu, в ирландском g, f, 3, w, в литовском g, в славянских g или 1; gh в латинском дает h, g, в ирландском g, /, j, w, в литовском g, в славянских g, £ [BaudiS 1932, 39]. Смычные придыхательные исчезли также в авестийском языке. Древнеиндийскому kh в авестийском соответствует h, th соответствует ~р и ph -- /; сане к. gh, dh, bh соответствуют авест. g, d, b. Индоевропейские смычные придыхательные отражаются в древнеперсидском как простые смычные.

На основании материалов по истории различных языков можно сделать вывод, что палатализованные согласные не обладают большой устойчивостью. Чаще всего они исчезают из системы языка в результате изменения артикуляции и сливаются с другими звуками.

В древнеисландском языке некогда существовал переднеязычный дрожащий сонант R (палатализованное г, возникший из z). В Исландии и Норвегии R слилось с г еще в IX в. Поэтому в древ-

100


неисландском языке R и г неразличимы; ср. гипог и runoR 'руны', gestr и dastiR 'гость', brytr и barutR 'ломает', /яег и /яеЯ 'мне' [Стеблин-Каменский 1955, 44].

В общеуральском языке некогда существовало палатализованное s. Оно сохранилось только в мордовских и пермских языках, ср. эрзя-морд, сюло, коми-зыр. сюв 'кишка', эрзя-морд, селме, коми-зыр. сын 'глаз'. Во всех остальных уральских языках оно перешло в другие звуки.

В индоарийском праязыке различались три типа s - s, s и s. Уже в пракритах наблюдалась тенденция к слиянию всех этих типов в одном 5, которое полностью завершилось в современных индийских языках [Jahagirdar 1932, 132].

Верхненемецкое 5 в древненемецком и средненемецком в начале, внутри и в конце слова продолжает донемецкое s. Во всех позициях звук s вплоть до средненемецкого периода оыл слегка палатализованным и больше похож на s, что нашло отражение в ранних лексических заимствованиях в славянских языках, ср. польск. zak, нем. sac 'рыболовная сеть', слов, zmach, ср.-нем. smach 'вкус'. В конце XIII в. происходит расщепление этого s на чисто зубное SHS [Kienle 1960, 99].

В эфиопском прасемитское s совпало с .v [Brockelmann 1908, 129]. Точно такое же совпадение s с s произошло в древнеарабском [Там же]. В арамейском языке s совпало с s [Там же, 135].

В английском языке некогда существовал глухой палатализованный спирант типа немецкого ich-Laut. В древне- в среднеанглийском он обычно употреблялся перед /ив абсолютном исходе слова. Орфографически он передавался через gh. Такое написание сохранилось до настоящего времени, ср. bright 'широкий', eight 'восемь', high 'высокий'. В XVII в. этот звук полностью исчез [Ekwall 1914, 95].

Во многих славянских языках мягкие согласные превращались в твердые. Аффриката с в славянских языках представляет различные стадии перехода мягкого звука в соответствующий твердый. Исконная степень мягкости этой аффрикаты уже не сохраняется. Мягкой эту аффрикату можно считать в русском и болгарском языках. В чешском она звучит несколько тверже. Дальнейшая стадия на пути отвердения этой аффикаты обнаруживается в сербохорватском. Наибольшая степень отвердения с представлена в польском и белорусском языках.

Аффриката ц отвердела в русском и белорусском языках, в болгарском, сербохорватском и словенском, чешском, словацком и польском.

Исконная аффриката j (дз), сохранившаяся в языках лехитской группы и в словацком языке, последовательно отвердела. В кашубском наблюдается отвердение новой аффрикаты j из d' [Бернштейн 1961, 301, 302].

Исконно мягкие звуки f и f в славянских языках также пережили во многих случаях процесс отвердения. Это выражается, в частности, в том, что в русском, белорусском и польском языках гласный i после s и z изменяется в у. Отвердели эти гласные также в сербохорватском и словенском языках [Там же, 302].


В славянских языках имеются мягкие губные согласные р', b', v, т'. В русском языке в некоторых позициях, например, в конце слова, мягкие согласные отвердели (дам -- дать).

Процесс отвердения частично происходил в белорусском и украинском языках. Широко процесс отвердения прошел в западно-славянских языках. Почти всюду отвердели мягкие губные в конце слова [Там же, 304].

В ряде славянских языков мягкое г превращалось в г твердое, ср. укр. тепер и рус. теперь, цар и рус. царь Отвердение г происходило главным образом в конце слова. В белорусском языке отвердение г осуществилось повсеместно, ср. бура (рус. буря), куру, гавару (рус. курю, говорю) и т.д.

В польском языке в начале XIII столетия палатализованное г' превратилось через переходную ступень r'f в £. В чешском языке примерно в то же время осуществлялось подобное превращение, только здесь сохранилась первая ступень r'i (графически г), ср. польск. па dworze, чеш. па dvofe из dvore 'на дворе, на улице'. В словацком г' сохранилось. В серболужицком языке г' также сохранилось, но после р, t, k, оно превратилось в г (произносится Дав нижнем серболужицком -- в $ [Brauer 1961, 209].

В случаях ассимиляции образование аффикат может служить средством облегчения произношения, ср. тур. kim 'кто' (в диалектах Him). Однако произношение аффрикат требует затраты больших усилий по сравнению с произношением простых согласных. Очевидно, только этим можно объяснить наблюдаемую в различных языках тенденцию к упрощению и устранению аффрикат, а также наличие языков, в которых аффрикаты вообще отсутствуют.

В протоуральском языке различались две аффрикаты -- так называемая твердая аффриката ё и мягкая аффриката с'. Твердая аффриката в ряде языков превратилась в спирант. В финском языке она отражается как Н, в венгерском -- как X, в мансийском как $ или 5, в хантыйском, по крайней мере в большинстве его диалектов, как $ или s, в самодийских языках она превратилась в /. Мягкая аффриката представлена в финском языке спирантом s, в мокша-мордовском $, в мансийском s' или s, в хантыйском /, s, в венгерском с', но в начале слова и в интервокальном положении ей может соответствовать спирант s; в самодийских языках она представлена спирантами 5 или s [Collinder 1966 52--54].

Упрощение аффрикат происходило также в истории французского языка: ts переходило в s, ср. tsiel 'небо^л/е/, ё переходило в s, ср. cjen 'собака'>^/ел и dz -- в £, ср. dzant 'люди'>£ап* [Аллендорф 1959, 392].

Большинство аффрикат староиспанского языка в более позднее время упростилось. Сохранилась только аффриката £ (графема ей). Аффриката dz через ступени z и $ превратилась в х (на письме изображается через g перед е, i или через j перед другими согласными, например: genera 'род', xenero<dzenero, ср. лат. genus 'род'; juego 'игра', xuego<dzuego, лат.у'осы* [Сергиевский 1932, 191].

В итальянском диалекте Истрии аффриката dz превратилась в z.

102


В некоторых итальянских диалектах (Тоска.ния, Умбрия, Рим) ? превращалась в £, например сепа (Sena) 'ужин', cento (Sento) 'сто' и т.д. Аффриката dl в этих говорах соответственно превращается в /, например la gente (la Zente) 'люди' [Grandgent 1927, 71].

Афорфрикаты dz и ts в испанском языке через промежуточные ступени z и 5 изменились в межзубный глухой г? (на письме с перед е, i или z перед прочими звуками), ср. исп. cielo 'небо' (tsielo>sielo>dielo), лат. caelum 'небо'; сегса 'около'(tserca>serca>derca), лат. circa 'около'; zona 'зона' (dzona>zona>&ona), ср. гр. qowi 'пояс'[Сергиевский 1932, 191--192].

Более интенсивно утрата аффрикат происходила в португальском языке. В старопортугальском языке с преобразовалось в л. Графически это превращение выражалось через с, с и s, ср. лат. cervus 'олень', ст.-порт. cervus 'олень', порт, cervo [servu] [Huber 1929, 109].

Частичное преобразование аффрикат наблюдается в каталанском и румынском языках. В каталанском вульгарно-латинское /5 в звукосочетаниях tse и tsi превращалось в s, ср. лат. caepula, кат. ceba (sfva) 'лук', лат. cellarium 'кладовая', кат. celler (salje) 'погреб', лат. quinqie 'пять', кат. cine (sin.) 'пять' [Там же, 13]. В интервокальном положении аффриката dZ превращается в f; pages (рэ2е,5) 'крестьянин', fageda (faZetfo) 'буковый лес' [Там же, 14]. В румынском языке аффриката dZ, развивавшаяся из латинского начального/ упростилась в z", ср. joc>Zok 'игра'<</гоА:; jug (2uq 'ярмо'< dzug). В некоторых молдавских говорах в £ может превращаться аффриката dZ, возникшая из латинских сочетаний ge, gi, ср. рум. ger(dZer) 'мороз', молд. диал. ж'ер [КГИЛМ 1964, 90]. В мегленорумынском аффриката dZ превращается в z, например zimiri 'зять', ср. рум. cinere (dZinere), sonzi 'кровь', рум. singe и т.д. [Coteanu 1961, 149]. То же явление представлено в истрорумынском [Там же]. Румынской аффрикате (?, возникшей из палатализованного k в латинских звукосочетаниях ke, ki, в некоторых молдавских говорах может соответствовать $, ср. рум. сег 'небо', молд. диал. т'ер, рум. cinci 'пять', молд. диал. ш'инш' [КГИЛМ 1964, 89]. В румынском и молдавском языках наблюдается упрощение аффрикаты dz в z, ср. рум. zice 'говорить' (из dzice) = лат. dicere; auzi 'слушать' (из audio) -- лат. audire [Rothe 1967, 32, 34].

Ослабление затвора при произношении аффрикат и переход их в фрикативные звуки отмечен в некоторых говорах языка коми [Сор-вачева 1961, 457]. В литературном татарском языке, основанном на казанском говоре, наблюдается сильное ослабление смычки при произношении аффрикат с и dz. Фактически эти аффрикаты произносятся почти 1Г и Z. В некоторых говорах западного диалекта татарского языка вместо dz произносится г(з) [Эфлэй 1967, 100]. В диалектах уральских татар отмечено произношение s вместо аффрикаты £ [Там же, 119]. Утрата аффрикат свойственна и некоторым другим тюркским языкам. В каракалпакском, ногайском и казахском языках первоначальное £ превратилось в X. Подобное превращение имело место также в тюркском (по верхнему и среднему течению Кондомы), ка-чинском, кызыльском, койбальском, карагасском и в конце слова в тувинском языках [Рясянен 1955, 156]. В башкирском и якутском

103


языке аффриката £ через промежуточную ступень ts превратилась в s. В чувашском древнее I изменилось в $1

По свидетельству Н.Н. Поппе, в цонгольском и сартульском диалектах бурятского языка £ сохраняется как ? перед /, но превращается в ts перед всеми остальными согласными. Во всех других бурятских диалектах с перед / превращается в s и в s перед всеми остальными гласными [Рорре 1955, 111].

Аффриката dz в славянских языках, возникшая из# в положении перед е или /, упрощалась в z, ср. др.-рус. зЪло 'очень', ст.-сл. [dzglb] 'яростный'. Аффриката dz, появившаяся в дописьменный период во всех славянских языках в результате второго смягчения заднеязычного g, в разное время различными славянскими языками была утрачена. Из современных славянских языков она сохранилась только в польском.

Ослабление аффрикаты dz a z наблюдается в некоторых диалектах латышского языка [Endzelin 1922, 130]. В нижнелужицком языке с изменился в s', a dz' в г' [Бернштейн 1961, 302].

Звонкие аффрикаты в праславянском были неустойчивыми. Происходила утрата первого затворного элемента: аффриката изменилась в звонкий фрикативный. Еще задолго до появления первых диалектных черт в праславянском языке, аффриката j изменилась в z: $ar> zar-; 3ena>Zena [Там же, 302].

В марокканском диалекте арабского языка 2 соответствует аффрикате di литературного арабского языка и многих арабских диалектов. В Яффе, Кайфе, Бейруте, Триполи, в Сирии, в некоторых районах Ливана, Дамаска и Месопотамии аффриката </? переходит в z [Вгос-kelmann 1908, 123].

Начальное j в бретонском языке дает ?, которое, как можно предполагать, представляет результат ослабления аффрикаты dz [Fleriot 1964, 85].

Некоторые лотарингские и мозешские немецкие говоры вместо начального /5 имеют s, например sun 'язык', литер, нем. Zunge, sit 'время', литер, нем. Zeit [Жирмунский 1956, 263].

Утрата аффрикат свойственна многим бурятским говорам. Н.Н. Поппе отмечает, что селенгинские говоры -- цонгольский и сартульс-кий -- отличаются от всех остальных наличием в них согласных ts, Ъ, dz, dz, которым в остальных говорах соответствует s, J, z, z [1937, 52].

Протодравидийская аффриката ё отражается как ? в малаялам, кота, кодагу, телугу, парджи, малто и брагуй. В тамильском, тулу, колами, найки, конда и куп она обычно теряет свой смычный элемент и отражается в виде дорсального или дентального s [Андронов 1965, 39].

На земном шаре имеется довольно значительное количество языков, различающих долгие и краткие гласные. По-видимому, такое состояние не является устойчивым, поскольку в истории языков известны случаи, когда языки, различавшие в прошлом долгие и краткие гласные, позднее совершенно утрачивали эти различия. Например, достаточно хорошо доказано, что индоевропейский праязык различал долгие и краткие гласные. В современных языках эти различия ут-

104


ранены в новогреческом, армянском, восточнославянских, польском и южнославянских языках.

Некоторые тюркологи постулируют наличие долгих и кратких гласных в тюркском языке-основе. В настоящее время оно полностью утрачено во всех тюркских языках, за исключением якутского и туркменского.

В уральском языке-основе, по предположению некоторых лингвистов, также различались долгие и краткие гласные. В некоторых уральских языках, например в марийском, мордовском и пермских, это различие утратилось.

Все эти факты явно свидетельствуют о наличии в различных языках тенденции к устранению долгих гласных. Существование этой тенденции вполне понятно, если учесть, что каждый долгий гласный создает участок напряжения, связанный с повышенной затратой произносительных усилий. В основном можно выделить два типа способов разгрузки этого участка напряжения: 1) сужения долгих гласных и 2) устранение долготы гласных путем дифтонгизации.

На грани между среднеанглийским и новоанглийским периодами произошло самое значительное изменение ударных гласных, известное под названием "великого сдвига гласных". Сдвиг затронул все долгие гласные английского языка. В изменении отдельных гласных проявляется общая тенденция к сужению гласных. Сужению предшествовало, по-видимому, более напряженное произношение долгих ударных гласных, связанное с утратой безударных [Смирницкий 1965, 95].

В истории английского языка долгое закрытое ё превращалось в 7, ср. ср.-англ. be 'пчела' -- совр. англ. Аее[Ы]; ср.-англ. greten 'приветствовать' -- совр. англ. greet[gfn] и т.д. [Аракин 1955, 100--1011. Долгое и в славянских языках сужалось в у (ы).

В древнеевропейском а, несущее на себе ударение, превращалось в б(га'$ - ra~s>ro$ 'голова1), а о в неударных слогах переходило в и. В пуническом языке жителей Карфагена о переходило в и. В восточноси-рийском ё сужалось в 7, а открытое долгое о в и, ср. вост.-сир. Ъега -- зап. сир. Ыго 'колодец*, вост.-сир. qatola -- зап.-сир^_ qotulo 'убийца'. В западноарамейском прасемитское а превращалось в а огубленное, которое греки передавали через омикрон [Brockelmann 1908, 142--144].

Долгое а в огромном большинстве верхненемецких диалектов в разной степени подвергалось сужению и лабиализации а>5, <? [Жирмунский 1956, 200].

В ассирийском языке отмечена также тенденция долгих гласных к сужению. В Тур Абдине почти всякий первичный а переходит в д. в Джилу -- довольно часто в ё, у например breta 'девочка'<АгаГа, reba 'много' < таЪа. Сужение особенно коснулось долгих о я ё, которые в урмийском и саламасских диалектах переходят соответственно в и и 1 [Церетели 1964, 23].

Сужение долгих гласных характерно для армянского языка. И.-е. ё дает в армянском / (др.-инд. та -- отрицательная частица 'не' в запретительном значении, гр. ufj<m£ арм. mi); о превращается в и (арм. turk 'дар', гр. 8upov, ст.-сл. daru [Antkowski 19S6, 47].

105


Участок напряжения, создаваемый долгим гласным (как уже говорилось), может быть ослаблен путем превращения его в краткий дифтонг. Особенно благоприятным для такого превращения является наличие ударения на долгом гласном. В финском языке ударные долгие гласные о, о, ё превращались в ио. уд (ио) и ie, ср. эст. Soomi, фин. Suomi 'Финляндия', эст. too, фин. tuo 'тот'; эст. looja, фин. juoja 'создатель', эст. too, фин. tyo 'работа', эст. од, фин. уд 'ночь', эст. mees. фин. mies 'мужчина', эст. tee, фин. tie 'дорога' и т.д. [Fromm, Sadeniemi 1956, 33]. Дифтонгизация долгих ударных гласных отмечена также в диалектах эстонского языка. В северных эстонских диалектах все долгие гласные, за исключением / и и, превратились в дифтонги: а>оа>иа, а>еа, ia fid), e>ie, о>ио, о>ид, ё>ее, и>Ш [Kask 1967, 134]. " "

Таким образом, процесс дифтонгизации долгих ударных гласных в этих диалектах зашел значительно дальше, чем в финском языке.

Превращение долгих гласных в дифтонги происходило и в истории английского языка, например Пт>tiim^teim~>taim 'время', hus>hous>haus 'дом'[Аракин 1955, 80, 81].

Аналогичное явление отмечено в немецком языке, в котором в XII и XIII вв. осуществлялась дифтонгизация узких долгих гласных 7>e/[ai], и>аи, iu [y:]>eu [oy]: din>dein 'твой', flch>reich 'богатый', hits>Haus 'дом'[Жирмунский 1965, 144].

Некоторые долгие гласные в якутском языке также превратились в дифтонги: £>ш (kay>kidrj 'широкий1), e>ia (be?>bias 'пять'), дно перешли в ио и ид (дп>поп 'десять', jol>suol 'путь' [Рорре 1959, 674].

В новоисландском языке из долгих гласных а, ае, о образовались дифтонги а>аи, ae>ai, о>ои (орфография осталась прежней): та/ 'речь' -- maela 'говорить, sol 'солнце', произносятся maul, maila, soul [Вессен 1949, 61].

Основной особенностью украинского вокализма является переход устойчивых он ? в / перед глухими ь и ь в слабой позиции, ср. тс>нос, каминь < камень. Это объясняется тем, что глухие ь и ь, утрачиваясь, теряли свои словообразовательные функции. По этой причине долгие дне превратились сначала в дифтонги, которые позднее стянулись в /', например вол>ву1л>вм, семь>аем>с1м [Медведев 1955, 101 -- 103].

Ударение всегда способствует известному удлинению гласного. Когда оно падает на долгий гласный, удлинение становится чрезмерным, участок напряжения усиливается. Образование дифтонга таким образом становится средством ослабления данного гласного. Э. Прокош так объясняет ход этого процесса: "Силовое ударение вызвало, по-видимому, дальнейшее удлинение, в результате которого возникло восходяще-нисходящее, или циркумфлексное, ударение (Schleifton) и, наконец, дифтонг [Прокош 1954, 104].

106


Могут быть, конечно, случаи, когда долгий гласный сокращается и язык не прибегает к дифтонгизации как средству облегчения участка напряжения. Так, например, обстояло дело в южном диалекте вепсского языка, в котором долгие гласные первого слога подвергались сокращению, ср. южно-вепс. so 'болото' из 50 [Kettunen 1922, 10], su 'рот' и sü [Там же, 8].

Произношение открытых гласных связано с большим напряжением. В случае, если ударение падает на открытый гласный, степень напряженности увеличивается. Участок напряжения может быть ослаблен путем образования дифтонга. Наглядно этот прием проявляется в испанском языке, ср. нар. лат. rota 'колесо', исп. rueta, нар. лат. n$vu 'новый', исп. nuevo и т.д. Если гласный был закрытым, то он не подвергался дифтонгизации, ср. нар. лат. totu 'весь', исп. tono [Vicente Garcia del Diego 19S9, 45]. Аналогичное явление наблюдается в итальянском языке, например, о в открытом слоге превращается в ио, ср. нар. лат./ссм^ 'очаг', m.fuoco 'огонь', нар. лат. Içcus 'место', ит. luogo и т.д. [Grandgent 1927, 30].

В истории различных языков наблюдается заметная тенденция к сокращению дифтонгов.

Дифтонг аи во многих языках мира превращается в Ъ, которое может утрачивать долготу, ср. лат. аигит 'золото', исп. or о. Дифтонг аи превратился в о также в оскском языке, ср. oie- лат. out 'или' [Buck 1905, 32]. Превращение аи в б происходило и в древнеиндийском: ojah 'сила' (ср. лат. augeo 'расти, увеличиваться', лит. augti 'расти., гот. auka 'расти'). В англосакском аи сокращалось в о, в древневерхненемецком аи превращалось в о перед h, d, t, z, s, n, r, l (hbh 'высокий', Toi.hauhs; hbren 'слышать', гот. hausjan) [Braune 1953, 17]. Au изменялось вов ирландском языке [Льюис, Педерсен 1954, 53]. Превращение аи в о засвидетельствовано в древнееврейском [Дьяконов 1967, 379]. В ассирийских диалектах Урмии, Саламаса, Джилу и Гавара дифтонг аи также перешел в о [Церетели 1964, 24].

Дифтонг ou в древнелатинском сохранялся. Позднее он стянулся в и (lUkus 'роща', от корня loug- 'светлый', ср. лит. laukas, лтш. lauks 'поле, свободное место*). В древнегреческом языке также некогда существовал дифтонг ou, Охкоию 'слышать', ср. гот. hausjan), но в V в. до н.э. дифтонг ou в аттическом и ионическом диалектах стянулся в и, хотя в орфографии ou сохранялось [Wright 1912, 30]. Дифтонг аи в германских языках, возникший из ou, также подвергался в ряде германских языков стяжению в о, ср. др.-герм. raudùj, 'красный', др.-нем. rôt. Сокращение ou в о происходило в ирландском языке.

Дифтонг ей в латинском языке стягивался в и : иго 'жгу' из *euso (ср. гр. е(5ю 'жгу') düco 'веду' из *deuko (ср. гот. tiuhan 'тянуть*). В древнеиндийском eu>ô:ôSati 'горит' (ср. гр. БОСО 'горю' из *ешо).

Дифтонг ai в сельских говорах латинского языка довольно рано стянулся в ё, что также находит отражение в романских языках, ср.лат. caelum 'небо', нар.лат. cç/м, ст.-пров. eel, рум. cer [Kieckers 1930, 32]. В древнегреческом дифтонг ai сохранялся, но позднее

107


превратился в e:a"iviy\ia 'загадка', совр. гр. [enighma], др.-гр. яа'цю 'играть', н.-гр. [pezo]. В древнеиндийском ai стянулось в e:edhah 'топливо', ср. гр. сидш 'жгу'.

В общеславянском дифтонг at, совпавший с oi, превратился в е, затем в 7, ср. и.-е. laiuos 'левый', гр. \aiFoq, лат. laevus, ст.-сл. levb.

В древнеперсидском ai сохранялось, но в более позднюю эпоху стянулось в ё, ср. н.-перс. mel, авест. maesa 'баран* [Brandenstein, Mayrhofer 1964, 29]. В англосаксонском ai дало е. В ассирийских диалектах Урмии, Саламаса, Джилу и Гаваро дифтонг ai перешел в е [Церетели 1964, 24]. Стяжение дифтонга ai в е отмечено в диалектах острова Рю-кю [Wenck 19S4, 173, 176], а таЪже в северо-восточных диалектах [Там же, 139] японского языка.

Дифтонг ai превращался в е в древнееврейском языке [Дьяконов 1967, 379]. В диалекте армян города Тбилиси дифтонг ai стянулся в а:таг 'мать' из mair [Гарибян 1953, 268].

Дифтонг ei в древнелатинском сохранялся, ср. др.-оск. deikum 'говорить', лат. dico 'говорю'. В древнегреческом дифтонг ei сохранялся до начала V в. до н.э., потом он стянулся я ё в аттическом, ионическом и некоторых говорах дорического диалекта, хотя в написании EI сохранялось. В германских языках дифтонг ei стягивался в /', ср. гот. steigan "идти', гр. oTsixcD 'шагать, идти*, др.-нем. stlgan 'идти'. В общеславянском ei также превращался в 1, позднее в i:zima, ср. гр. хЕФ4у 'зима*; Ш "идти*, ср. гр. elui, лат. is 'ты идешь'Ом.

Дифтонг oi в древнелатинском сохранялся. Позднее он превратился в и, ср. лат. unus 'один', гот. ains, гр. Vjoivii 'очко в игре'; лат. communis 'общий', гот. gamains. В древнеиндийском oi совпало с ai и отражается как е. Аналогичное явление в общеславянском. В германских языках oi также совпало с ai, которое в древнесаксонском и отчасти в древненемецком превращалось в е. Древнегреческому дифтонгу oi в новогреческом соответствует «'.

Наиболее общей причиной монофтонгизации дифтонгов является стремление уменьшить участки напряжения, создаваемые дифтонгами.

Тенденция к экономии физиологических затрат также наглядно проявляется в разнообразных процессах ассимиляции. Изменение звуков по причине ассимиляции имеет очень широкое распространение. Ассимилятивные процессы вполне очевидны и вместе с тем необычайно разнообразны. Согласные перед гласными переднего ряда могут приобретать палатализацию. Это явление распространено во многих языках. В мордовском языке все согласные, за исключением S. z и с, перед гласными переднего ряда становятся палатализованными [Collin-der 1957, 425]. В ненецком языке все согласные перед гласными переднего ряда подвергаются палатализации [Там же, 425]. Довольно сильной палатализации перед гласными переднего ряда, е, i. и. е подвергаются согласные в чувашском языке [Benzing I956, 707]. Сильно палатализуются согласные перед гласными переднего ряда в русском языке.

Некоторые палатализованные смычные перед гласными переднего ряда превращаются в аффрикаты. Чаще всего в аффикаты превращаются смычные типа k, g, t, d.

IDS


Аффрикатизация А: перед гласными переднего ряда имеет довольно большое распространение в различных языках. Уже в древнеанглийском с (т.е. k) перед гласными переднего ряда, например в слове did 'ребенок', палатализовалось и перешло в звук, близкий к с. Впоследствии в среднеанглийский период, когда этот -звук перешел в настоящую аффрикату ё, для него было введено написание ch [Ильиш 1968, 68].

В скандинавских языках происходила также аффрикатизация Ar перед гласными переднего ряда. В шведском языке k превращалось в среднеязычную аффрикату с, а в норвежском -- в среднеязычный щелевой глухой с,, который, по всей видимости, возник в результете ослабления афрнкаты с [Стеблин-Каменский 19S3, 1352].

Превращение k в ts или £ перед гласными переднего ряда е, i довольно распространено в диалектах современного греческого языка, например: tseros<keros 'время', tseri<keri 'свеча', culi<skuli 'собака', an£istri<ankistri 'крючок' [Thumb 1910, 12--13].

В водском языке k перед гласными переднего ряда превращается в £: fivi 'камень', ср. фин. Arm, tasi 'рука', ср. фин. kasi, eeli, 'язык', ср. фин. kiett, Шта 'холодный', ср. фин. kylma и т.д. [Kettunen 1922, 50].

В общеславянском языке k перед гласными переднего ряда переходило в И, ср. четыре, лит. keturi; рус. око -- мн. ч. очи; кричать из kriketi (ср. крик), рус. черный, др.-прус. kirsnan; рус. меч, гот. mekeis 'меч' и т.д.

Превращение k перед гласными переднего ряда в с встречается в некоторых диалектах азербайджанского и турецкого языков: аз. черпу 'мост', вм. кврпу, чим 'кто' вм. ким и т.д. [Ширэлиев 1962, 83--84].

К в положении перед е, i переходило в с в итальянском и румынском языках, ср. ит. croce (kroce) 'крест' из лат. сгисет (вин. п. ед. ч. от лат. crux 'крест5) [Grandgent 1927, 91]. Превращение А: в с перед е и j имело место и в индоиранских языках, ср. др.-инд. cat-varah 'четыре' (ср. лит. keturi), др.-инд. sacate, авест. hacaiti 'следует' (ср. лат. sequitur), др.-инд. рапса 'пять' (ср. лит. penki) и т.д. [Burrow 1954, 76]; инд. д"е 'и' (частица), авест. са, др.-перс. fa, лат. que [Brandenstein, Mayrhofer 1964, 40--41].

В арабском диалекте г. Багдада k перед гласными переднего ряда превратилось в с, например с alba 'собака', литер, араб, kalb [Blank 1964, 68].

В языках тамильском, малаялам и телугу протодравийскому k перед гласными переднего ряда может соответствовать с.

В вульгарной латыни k в этой позиции также превращалось в ts, которое в некоторых романских языках переходило в s. ср. фр. cerf 'олень' из лат. cervus 'олень', порт, cidade 'город' [sidade] из лат. civitas государство', кат. ceba [вЛа]*лук* из лат. caepula. В испансжом языке ts превратилось в межзубное с, ср. лат. caelum, исп. cielo [MeVo].

В положении перед гласными переднего ряда k может превращаться в ts, ср. рус. цена из прасл. *koina. лит. kaina 'цена', авест. kaena 'наказание', ст.-сл. ржцЪ 'руке' (им. п. ед. ч. польск. rqka). Подобного рода изменение наблюдается в латышском языке:

10»


dels 'твердый', ср. мин. kietas, лтш. tecet .течь', ср. лит. teketi [Endzelin 1922, 130].

В положении перед гласными переднего ряда g часто превращается в звонкую аффрикату di, ср. рум. gema [diema] 'драгоценный камень', лат. gemma. В старопортугальском g перед е и i превращался в dz, которое позднее упрощалось в $.

В славянских языках g перед гласными переднего ряда превращалось в dl. которое позднее также превращалось в ?, например, ст.-сл. жельзо, ср. лит. gelezis (первая палатализация).

В индоиранских языках g в этих условиях превращалось в dz, ср. др.-инд. jiva 'живой' из g"iuo, др.-перс. Jantiy, авест. janti 'он бьет' из gjfhen 'бить'.

В некоторых языках первоначальное q перед е и i изменило произношение, но не превратилось в аффрикату. К языкам этого типа принадлежит новогреческий язык, ср. др.-гр. yepavoc; 'журавль' и н.-гр. [jeranos]. Аналогичное явление наблюдается в шведском -- giva [jiva], немецком -- geben 'давать'.

Смычный звук / и d перед гласными переднего ряда может также превращаться в аффрикату. Превращение / перед гласными переднего ряда в с имело место в чувашском языке: ч&л-хе 'язык' (ср. тат. [tal], тур. dil 'язык*), чёрё 'живой'.

Палатализованные t и d в польском языке соответственно превращались в с и dz: cialo (рус. тело), cichy (рус. muxuu) [Klemensie-wich и др. 1964, 132].

В румынском языке d превращалось перед / или ie в аффрикату dz с последующим ослаблением в г. zice 'говорить' и dicere, zeu 'бог' из deum. Перед гласным переднего ряда / в румынском превращалось в ts: (ara 'земля' из terra [Rothe 1967, 32].

В прамонгольском t перед / или i превращалось в t, a d в </£[Рорре 1960, 14, 27].

Сочетание согласных с j в различных языках очень часто приводят к изменениям их качества. Влияние j на предшествующий согласный во многих случаях аналогично влиянию гласных переднего ряда. Чаще всего оно приводило к палатализации предыдущего согласного: ст.-сл. б8ри<*йиг/д,воли<* volja, морю<*тог/а. Чаще всего на базе палатализации развивается аффрикатизации, ср. прасл. svetja, совр. рус. свеча, польск. swieca, прасл. * vidjo. рус. вижу<*\\А1о [Елкина 1960, 87, 88].

Глухие смычные в интервокальном положении в сочетаниях типа ata, ара, asa и т.д. -- более труднопроизносимые по сравнению со звонкими смычными, находящимися в том же положении. Неудивительно, что в истории самых различных языков наблюдалась тенденция к замене смычных глухих в интервокальном положении соответствующими звонкими смычными и спирантами.

В португальском интервокальное лат. р превратилось в Ь, например aberto 'открытый'[НиЬег 1929,86], лат. е переходило в d:idade 'возраст' из aetate [Там же, 103]. Лат. s в интервокальном положении представлено как z: caza 'дом' из лат. casa [Там же, 103], лат. k изменялось в g: agudo 'острый' из лат. a cut и [Там же, 105].

110


Интервокальное s превращалось в z во многих немецких диалектах [Martin 1954, 53]. Аналогичный процесс имел место в истории мордовского и марийского языков, ср. фин. kuusi 'ель', эрзя-морд, kuz, коми-зыр. koz, удм. kyz; фин. pesu "гнездо', эрзя-морд, pize, коми-зыр. poz и т.д. Интервокальное s переходило в z в вепсском и некоторых южных диалектах эстонского языка [Collinder 1960, 97]. Если древнее ударение не предшествовало интервокальному s, то в германских языках в этом случае s переходило в г, чем и объясняются соответствия типа др.-в.-н. ога 'ухо', но лит. auris 'ухо'. В галло-ро-манском примерно в VI в. все интервокальные согласные стали звонкими [Regula 1955, 107].

В южно карельских диалектах k, l, p в интервокальном положении перешли в g, d, b.

Встречаются случаи, когда смычные и спиранты в интервокальном положении не доходят до степени звонкости и превращаются в полузвонкие смычные и спиранты. Особенно наглядно эта ступень представлена в эстонском и чувашском языках, ср. фин. vapaa 'свободный', эст. vaba, фин. koko 'весь', эст. koGu, тат. basu 'поле', чув. puZa 'поле' и т.д.

Глухие смычные в интервокальном положении через ступень озвончения могут превращаться в спиранты или полу гласные^ и ii. Ср. фин. puku 'костюм', род. п.ед.ч. puvun 'костюма'</шуил</шА:мп, лат. ripa 'берег', фр. rive и т.д. Спирантное произношение b как w в интервокальном положении охватывает все средненемецкие диалекты, а также значительную часть южнонемецкого [Жирмунский 1956, 283].

Целый ряд звуковых изменений, продиктованных стремлением к облегчению произношения, стимулируется так называемой артикуляционной аттракцией. Живая человеческая речь представляет поток звуков. В речи могут сталкиваться звуки, различные по своей акустической природе и месту образования. Существуют сочетания, удобные для произношения, менее удобные и относительно труднопроизносимые. Стремление облегчить произношение приводит к тому, что произношение одного звука, там, где это возможно, частично или полностью приспособляется к произношению другого звука, т.е. происходит ассимиляция. Различные типы ассимиляции имеют очень широкое распространение.

Стремлением к облегчению произношения объясняется также упрощение труднопроизносимых позиций и групп согласных. Если по каким-либо причинам долгий гласный оказывается перед долгим, то первый долгий гласный подвергается сокращению. Эта особенность была уже известна римским грамматистам, которые облекли ее в правило Vocalis ante vocalem corripitur ("гласный перед гласным сокращается"), ср. лат. fled 'плачу' из fleio, deus 'бог' из deos [Kiekers 1930, 67]. Такое же сокращение происходило в древнегреческом, например basiledn 'царей'из basileon, атт. Лебп 'кораблей', гомер. пёдп, flp.-HHfl./iev5»i[Wright 1912,40]. Показательны в этом отношении также финские примеры: saisi 'он получил бы' < saisi; toi 'принес' < /ft' [Хакулинен 1953, 34].

Долгий гласный в сочетании с группой согласных создает участок напряжения. В некоторых языках возникает тенденция к ослаблению

111


напряжения путем сокращения долгого гласного: лат. ventus 'ветер' из vintos, rp. eflin 'они выросли' из e/Snl [Wright 19I2, 40].

Старые долгие гласные сокращались в новонемецком языке перед cht, ft, а также перед сочетаниями г + согласный, носовой + согласный, ср. ср.-в.-н. brachte 'он принес', н.-в.-н. brachte, ср. -в.-н. echt 'истинный', н.-в.-н. echt и т.д.

Скопление открытых слогов, по-видимому, оказывается неудобопроизносимым. Это можно объяснить тем, что гласные открытых слогов немного удлиняются. Экспериментальные исследования гласных в марийском языке показали, что нет ни одного случая, чтобы длительность гласного в закрытом слоге была больше длительности гласного в открытом слоге. Во всех положениях открытость слога увеличивает длительность гласного [СМЯ 1965, 65]. По этой причине в истории различных языков обнаруживается тенденция к устранению скопления открытых слогов или, по крайней мере, к уменьшению их количества, ср. лат. tabula 'стол', нар. лат. tab/a ст.-фр. table, совр. фр. table (tabf); лат. dominus 'господин', нар. лат. domnu. рум. damn; лат. nebula 'туман', исп. теЫа; др.-яп. wakarita 'понял', совр. яп. wakatta. тур. oglu 'его сын' из ogulu, нен. лымбдахана 'в болоте' от лымбад 'болото', в современных греческих диалектах корср^ 'вершина' из корифт] рус. платок, рот -- род. п.ед.ч. рта, платка и т.д.

Во многих языках проявлялась тенденция к сокращению геминат: венг. ере 'желчь', но фин. sappe-. Древнегреческие геминаты в новогреческом представлены как простые смычные: урацца 'письмо', н.-гр.[угата]. В нововерхненемецком наблюдался аналогичный процесс упрощения долгих согласных, ср. др.-в.-н. swimman 'плавать', совр. нем. schwimmen [JVimen]. Сокращение геминат наблюдалось в истории всех романских языков. Геминаты сохранялись только в Центральной Италии и на острове Сардиния. Причину упрощения геминат понять нетрудно.Двойные согласные являются более сильными по своей артикуляции, чем простые, их произношение требует большего количества энергии. Отсюда тенденция к их упрощению.

В истории самых различных языков довольно ярко проявляется тенденция к упрощению групп согласных, ср. лат. locus 'место' из др.-лат. stlocus [Kiekers 1930, 72], лат. tortus 'скрученный' из Jorktos [Там же, 146], лат. tuna 'луна' из louqsna [Там же, 150], лат. цкасо 'требую' из poresco, 3-е л.ед.ч. poscit, др.-инд. prcchati [Там же, JS2]; рус. оса .из *opsa, рус. плету из *plecto и т.д.

Следует отметить, что в языке есть и другие процессы, так или иначе способствующие тенденции к экономии. К таким процессам относится тенденция к уменьшению количества различных моделей. Метафоризация уберегает язык от непомерного разрастания словарного состава, способствуя в этом отношении общей тенденции к экономии языковых средств.

В различных языках мира наблюдаются случаи приспособления языка к особенностям человеческого организма, не связанные непосредственно с тенденцией к экономии физиологических затрат.

Поток речи не может быть непрерывным. Он должен расчленяться на слова. Сами слова должны, наряду с гласными, содержать сог-

112


ласные разного качества. Гласные также не могут быть гласными одинаковой длины. Эти особенности потока речи представляют универсальное свойство языков мира и зависят от особенностей дыхания. Поэтому в языках могут быть или долгие и краткие гласные, или нормальные гласные и редуцированные.

Отмечено, что носовые гласные чаще всего бывают широкими гласными. Во французском языке имеется четыре носовых гласных: ё, а, 6, и 6. Узких же носовых гласных /. и. и даже е, во французском языке (кроме диалектов) нет. Объясняется это тем, что удобнее соединять опущение нёбной занавески с большим раскрытием рта (что сопровождает более широкие гласные). В противном случае проход между мягкими нёбом и языком будет слишком узок [Поливанов 1928, 36].

Познание окружающего мира человеком было бы необычайно затруднено, если бы мышление не постигало общего, было бы неспособно создать определенные типы предметов и явлений. Поэтому данная тенденция в мышлении имеет огромное значение. Каждое понятие фактически представляет тип. Слово в языке -- определенный тип. Более мелкие типы объединяются в более крупные типы, представляющие определенные группы предикатов. Более крупные типы могут еще более укрупняться.

Появление в языках аналитического строя связано с известными физиологическими особенностями устройства человеческого мозга. Можно ли аналитический строй в языках рассматривать как показатель прогресса? Безусловно, в области улучшения языковой техники это прогресс. Древние индоевропейские падежи и глагольные формы, обремененные большим количеством значений, находились в известном противоречии с некоторыми законами человеческой психики, с некоторыми особенностями физиологической организации человека. Значение, выраженное особой формой, легче воспринимается, чем конгломерат значений, выраженный одной формой. Совершенно естественно, что рано или поздно должен ^был произойти взрыв этой технически недостаточно совершенной системы, и он произошел.

Абстрагирование также в известной степени связано с биологическими особенностями человека. "Если бы человек, -- замечает И.М. Сеченов, -- запоминал каждое из впечатлений в отдельности, то от предметов наиболее обыденных, каковы, например, человеческие лица, стулья, деревья, дома и пр., составляющих повседневную обстановку нашей жизни, в голове его оставалось бы такое громадное количество следов, что мышление, по крайней мере мышление в словесной форме, стало бы невозможным, потому что где же найти десятки или сотни тысяч разных имен для суммы всех виденных берез, человеческих лиц, стульев и как совладать мысли с таким громадным материалом? По счастью дело происходит не так. Все повторяющиеся, близко сходные впечатления регистрируются в памяти не отдельными экземплярами, а слитно, хотя/и с сохранением особенностей частных впечатлений" [Сеченов 1947, 439].

С физиологическими особенностями устройства человеческого мозга связано также наличие в языке слов-знаков.

8.3.1.302


Отражение предметов и явлений окружающего мира в голове человека не является зеркальным. Головной мозг превращает поступающую извне информацию в образ. Образ вещи -- не сама вещь, а ее отражение. Он не совпадает, непосредственно со своим предметом. Обобщение, абстрагирование от бесконечного числа свойств вещи и фиксирование только его наиболее устойчивых и постоянных черт превращает образ в некий идеальный объект, инвариант класса предметов, не существующий фактически в реальной действительности. Вещи не существуют в нашей голове в чистом виде. Они представлены в идеальной форме. Такой образ изоморфен отображаемому предмету, но не тождествен ему. Отсюда можно сделать вывод, что понятие, будучи отображением реально существующего класса предметов, в то же -время содержит некоторые особенности, сближающие его со знаком, хотя оно не является знаком. Образ способен замещать каждый предмет, входящий в определенный класс предметов, будучи полностью не похож ни на один из этих предметов. Знак также способен замещать каждый предмет, входящий в класс определенных предметов, и одновременно весь класс этих предметов. Отличие его от образа состоит в том, что сам он абсолютно не похож на тот предмет, который замещает.

Емкость оперативной памяти накладывает ограничения не только на глубину, но и на длину слов. В результате ряда лингвопсихо-логических опытов было обнаружено, что при увеличении длины слов сверх семи слогов наблюдается ухудшение восприятия сообщения. По этой причине с увеличением длины слов резко уменьшается вероятность их появления в текстах.

Если учитывать благоприятствующую роль контекста -- внутрисловного и межсловного -- при опознании слов, следует ожидать, что превышение критической длины слов в 9 слогов, определяемое объемом оперативной памяти, в значительной степени затрудняет их восприятие. Данные лингвопсихологических опытов определенно указывают на то, что объем восприятия длины и глубины слов равен объему оперативной памяти человека.

Существуют тенденции, выражающие стремление приспособить язык, с одной стороны, к особенностям человеческого организма, с другой -- способствующие экономии физиологических затрат, например, тенденция к выражению разных значений разными формами и тенденция к выражению одинаковых или близких значений одной формой, служащая причиной многочисленных случаев выравнивания по аналогии и т.п.

ТЕНДЕНЦИЯ К УЛУЧШЕНИЮ ЯЗЫКОВОГО МЕХАНИЗМА

У многих лингвистов можно найти отдельные высказывания, подтверждающие существование в языках тенденции к улучшению языкового механизма.

"Язык служит во многом цели достижения взаимопонимания, и в его развитии существует тенденция возможно лучше достичь этой цели" [Horn 1923, 2]. П. Пасси отмечал две причины, лежащие в- основе

114


всех изменений языка: 1) язык постоянно стремится освободиться от излишнего и 2) язык постоянно стремится выдвинуть на передний план то, что является необходимым [Passy 1891, 227]. Нетрудно заметить, что в этом высказывании Пасси все языковые изменения подчинены функции языка как средства общения. Все совершается для того, чтобы средство общения было более совершенным.

Причины, коренящиеся в общей физиологической и психологической организации людей, здесь не отвергаются, но преувеличение роли языка, подчеркивание его активности тем самым вносит нечто новое в объяснение причин общих языковых изменений.

Позднее эта точка зрения выражалась в работах многих лингвистов "Две основные тенденции главенствуют в морфологических изменениях, -- писал по этому поводу Ж. Вандриес, -- одна проистекает от потребности в единообразии, требующей уничтожения морфем, ставших аномальными (исключениями), другая же -- от потребности в выразительности, стремящейся создавать новые морфемы" [Вандриес 1937, 152].

Г. Габеленц отмечает в языке действие двух, противоположно направленных тенденций. Одна из них выражается в стремлении к удобству. "Однако упрощение может привести к обеднению языка. Стремление сделать язык понятным требует компенсации того, что в языке оказалось нарушенным" [Gabelenz 1901, 183].

В. Хорн выделяет две основные тенденции. Одну из них называет тенденцией к целесообразности, другую -- тенденцией к выразительности. Целесообразное означает легко понимаемое [Horn 1923, 8].

По мнению Г. Фрея, импульсами различных языковых изменений являются постоянно действующие необходимости, имеющие панх-ронический характер. К числу этих необходимостей относятся: 1) необходимость экономии, 2) необходимость ассимиляции, 3) необходимость краткости, 4) необходимость неизменяемости, 5) необходимость экспрессии [Frei 1929, 27--28]. И действительно, можно привести множество фактов, подтверждающих существование этой тенденции.

Согласно современному определению фонемы, фонема -- звук, служащий для различения звуковых оболочек слова. Поэтому каждый язык стремится создать систему фонем, которая бы обладала этим свойством в достаточной мере. Если система фонем терпит какой-либо ущерб, т.е. когда вследствие различных причин количество фонем уменьшается, язык стремится эту утрату компенсировать. Древние индоевропейские гласные е и о в древнеиндийском и в иранских языках превратились в а. Общий объем гласного а в этих языках сильно увеличился. Надо полагать, что это обстоятельство нанесло известный ущерб арсеналу различительных средств древнеиндийского и иранских языков. Необходимо было в какой-то мере компенсировать утрату е и о. Эта компенсация была осуществлена за счет монофтонгизации древних дифтонгов. Так, например, в древнеиндийском дифтонг а] превратился в е, дифтонг ei - в ё, дифтонг аи -- во, дифтонг ей -- во, дифтонг ои также превратился в д.

Древнее а в начальном слоге слова превратилось в чувашском

Ш


языке в у через промежуточную степень о: турт- 'тянуть', но тат. торт, чув. пуд 'голова', тат. баш 'голова' и т.д. После этого превращения общий объем а в чувашском языке в известной степени сократился. Эта утрата была компенсирована превращением а в а, ср. др.-чув. кач 'вечер' -- совр. чув. ка(, др.-чув. кап 'форма' -- совр. чув. кап. Древнее и в чувашском языке превратилось в редуцированное е(&), ср. тур. bilmek 'знать', но чув. пел, тур. Ыг 'один', но чув. пёр. Таким образом и в чувашском языке утратилось. Однако эта утрата была компенсирована тем, что древнее е в чувашском языке сузилось в и, ср. ног. бет 'лицо', но чув. пит, тур. yel 'ветер', но чув. (ил. Древнее у в чувашском языке превратилось в редуцированный гласный а, ср. тур. durmak 'стоять', но чув. тар- 'стоять', ног. вуз 'лед', чув. пар 'лед' и т.д. Любопытно, что в чувашском языке появилось новое у из древнего о, ср. тур. yol 'дорога', но чув. сул, тур. yok 'нет', но чув. (ук и т.д.

В древнемарийском языке существовали согласные s, s, s и z. Позднее по неизвестным причинам s совпало с s. Ослабление дифференциальных признаков на одном участке привело к неустойчивости s. Под влиянием s и z s изменилось в s. Но эти изменения не привели к восстановлению нарушенного фонологического равновесия, поскольку избыток s сменился избытком s. В марийском языке возникла потребность иметь новое s, и прорыв произошел на наиболее слабом участке, занимаемом .?, поскольку s обладал наибольшей артикуляционной близостью к s. Таким образом возникло новое s.

В финском языке наблюдалось увеличение объектов трех согласных A, j и /. Древнее какуминальное с в финском языке превратилось в А через промежуточную ступень s. Палатальная аффриката с превращалась в финском языке в s, палатальное л, а также s превращалось тоже в s. Согласный / мог восходить к аффрикате с непервого слога или к начальному 6. Вместе с тем в финском языке наблюдалась тенденция к сокращению объектов И, s. r. В интервокальном положении и на конце слова согласный h в ряде случаев утрачивался (ср. vuoteen 'в постель' из vuotehen. vene 'лодка' из veneh), s в интервокальном положении после неударного слога превращалось в h (которое позднее утрачивалось).

Древнетюркское ч в казахском языке превратилось в ш. Это превращение вызвало в языке избыток ш -- в дальнейшем происходит превращение шве.

Нельзя, конечно, представлять дело таким образом, что утрата любой фонемы в языке вызывает ее компенсацию. Можно найти случаи, когда утраченные фонемы не компенсируются. Все это свидетельствует о том, что регулировка здесь осуществляется совершенно стихийно и без всякого предварительного плана.

Стремление создать в языке систему фонем, обладающую хорошими дифференцирующими свойствами, находится в резком противоречии с тенденцией к экономии физиологических затрат. Как известно, тенденция к экономии физиологических затрат направлена на то, чтобы создавать звуки легкие для произношения. Для создания системы фонем, обладающей хорошими различительными признаками, легкость произ-


ношения не играет никакой роли. Здесь важно, чтобы фонема обладала значительной различительной силой. Этим, между прочим, объясняется тот примечательный факт, что устраняемые в языке труднопроизносимые звуки с течением времени появляются вновь.

На основании материалов по истории различных языков можно сделать вывод, что палатализованные согласные не обладают большей устойчивостью. Чаще всего они исчезают из системы языка в результате изменения артикуляции и сливаются с другими звуками. Однако бывают случаи, когда те же палатализованные согласные становятся нужными для увеличения дифференциальной способности системы фонем. Наиболее наглядным примером может служить история образования пар мягких и твердых согласных в русском языке.

В истории славянских языков был так называемый период открытых слогов, когда все слоги были открытыми. Стремление к открытию закрытого слога вызвало появление в общеславянскую эпоху носовых согласных б, ё, развившихся из первоначальных общеиндоевропейских словосочетаний гласных с носовыми согласными т или п. Кроме носовых, в славянских языках в древнее время, как известно, существовали редуцированные ь и ь. Эти редуцированные гласные со временем также утратились. Причины их утраты нельзя назвать фонологическими. Редуцированные в так называемой сильной позиции, или под ударением, превратились в гласные полного образования по причине трудной совместимости редуцированности и ударения.

Эти процессы в конечном счете привели к довольно сильному уменьшению количества гласных в русском языке. Оскудение арсенала различительных средств в языке вызвало тенденцию к их пополнению. Следствием этой тенденции явилось образование пар твердых и мягких согласных.

Тенденция к устранению долгих гласных, наблюдаемая в истории различных языков мира, однако не прекращает действия различных фактов, способствующих их образованию. Необходимость увеличения различительных средств в случае известной скудости фонемной системы может способствовать появлению долгих гласных.

Как известно, в индоевропейском праязыке существовал ряд так называемых лабиовелярных согласных qw, qwh, gw. gwh. В результате действия тенденций к экономии физиологических затрат эти труднопроизносимые звуки упрощались, но само их появление в индоевропейском языке, несомненно, было продиктовано стремлением к созданию системы фонем, обладающей большой различительной способностью.

Наблюдения показывают, что фонемы, имеющие незначительную функциональную нагрузку, с течением времени выпадают из системы языка. Редкие фонемы, обладающие малой частотностью, в процессе развития языка легко сливаются с близкими им фонемами [Itko-nen 1966, 193].

В финно-угорских языках долгие гласные / и и были редкими. По этой причине во многих языках они смешались с соответствующими краткими гласными или с более широкими гласными. Из сог-

117


ласных такой же редкой фонемой в уральских языках была фонема 5 (межзубное d), исчезнувшая почти во всех современных уральских языках.

Незначительная функциональная нагрузка фонемы ы в славянских языках, очевидно, явилась основной причиной ее исчезновения в южнославянском, а также в чешском и словацком языках. Наблюдения показывают, что тенденция к устранению фонем, обладающих слабой различительной силой, наблюдается в различных языках мира.

Исчезновение интервокального w(u) наблюдается в самых различных языках, ср. гр. veoi; 'новый*Аиз veFoq, лат. novus; п.-монг. ulayan 'красный, совр. монг. ulan из ulawan< ulayan; лат. motus 'движение' из moueitus, ср. moveo 'двигать', эст. too 'комнаты' из tuwan, фин. /мм 'кость* из luye>luwe и т.д.

Интервокальное i(i), подобно w, также подвергалось выпадению, ср. гр. форёш 'носить* из forew, лат. tres 'три' из tre-ies, фин. Агим 'сало, жир', морд, [kuja], мар. [kuja].

Интервокальное А обычно не удерживается, ср. гр. yevsoc; 'рода' из "genehos, лат. пето 'никто' из пе hemo, фин. kankat 'материи' из kankahat. Утрачивается и интервокальное 5, ср. фин. antaa 'давать' из antaSak, коми-зыр. ки, удм. ки 'рука' из *kede и т.д.

Все вышеперечисленные звуки исчезают и в других позициях. Начальное и1 исчезало во многих языках. Особенно благоприятным для исчезновения w является его положение перед и после лабиализованных. Также выпадает начальное j(i). Особенно благоприятствует исчезновению jfjj его позиция перед / после гласных переднего ряда.

Спирант h является наиболее слабым из всех согласных звуков. Слабость артикуляции является причиной довольно частой утраты h в различных языках.

Редуцированные гласные, произносимые с меньшим усилием, как правило, неустойчивы и подвержены исчезновению. Достаточно сослаться хотя бы на тот факт, что почти во всех индоевропейских языках новой формации конечные гласные отпали. Процесс их отпадания происходил в истории славянских, германских, романских, иранских, индийских, кельтских, отчасти балтийских, а также в истории албанского и армянского языков. Показательным примером неустойчивости редуцированных гласных может служить падение так называемых слабых, т.е. безударных редуцированных, гласных в истории русского языка.

Повышение- дифференцирующей способности языка может создаваться и другими способами. Подмечено, что в языках, обладающих ущербной вокалической или консонантной системой, преобладают длинные слова. Особенно показательным в этом отношении является финский язык, имеющий очень скудную консонантную систему. Слова в финском языке более длинные по сравнению с другими финно-угорскими языками, обладающими значительно более развитыми консонантными системами. В гавайском языке имеется всего 12 фонем, которые представляют пять гласных -- а. е, /, о, и и семь согласных -- А, А', /, т, п. p. w [Judd 1949, 6]. Таким образом, система гавайского консонантизма является более скудной, чем кон-

118


сонантная система финского языка. Длинные слова в гавайском языке встречаются довольно часто, ср., например, гав. manamanalima 'палец', ohelohelo 'пестрый'. Очевидно, длина слова в этих случаях компенсирует недостаток согласных. Интересно отметить, что в абхазском языке, имеющем 56 согласных и шесть гласных, также преобладают длинные слова.

Китаисты давно заметили зависимость в китайском языке между небольшим количеством типов слогов и развитием тонов как средства дифференциации слогов (в современном китайском языке имеется 414 разных слогов, а с учетом тонов 1324). Возникновение тонов в этих случаях выступает как средство компенсации недостаточности дис-тинктивных средств, характерных для языков, имеющих односложные слова.

В языках, имеющих односложные слова, почти как правило, развито словосложение. Эта особенность является типичной для некоторых языков Юго-Восточной Азии -- китайского, вьетнамского и др. Обычно она бывает следствием неразвитости суффиксов в языках этого типа. Кроме того, словосложение, как и тоны, используется как средство компенсации недостаточности дистинктивных возможностей языка. Этот способ в известной мере напоминает создание длинных слов.

Если в языке много гласных, то тембр их сильно варьирует в зависимости от характера соседних согласных. Ярким примером этой корреляции может служить арабский язык. "В арабском языке различаются три гласные фонемы -- a, i, и. Арабские гласные принимают окраску соседних в слове согласных; эмфатические согласные придают гласным низкий тембр (Д и, 8), прочие же высокий тембр" [Юшманов 1938, 10].

В кабардино-черкесском языке корневыми гласными исторически могут быть только две: э и ы [ГКЧЛЯ 1957, 48]. Вместе с тем отмечается, что корень слова в кабардинском языке очень неустойчив. Гласный элемент его претерпевает количественные изменения, а иногда и вовсе исчезает [Там же, 36]. Неустойчивость гласных объясняется стремлением увеличить инвентарь дистинктивных средств языка.

Языки, имеющие небольшое количество гласных, компенсируют этот недостаток значительным количеством согласных, и наоборот. В языках мира существует определенная взаимозависимость между системой гласных и согласных. Если резко уменьшится количество различных типов согласных, то этот недостаток обычно компенсируется увеличением количества гласных и дифтонгов. Наглядным примером может служить финский язык, в котором скудость системы согласных компенсируется увеличением количества типов гласных и дифтонгов. В некоторых прибалтийско-финских языках наблюдается известная тенденция к пополнению системы согласных и к созданию новых типов дифтонгов. Так, например, в севернокарельских диалектах появился спирант J, например: sanou 'он говорит' -- фин. sanoo. taxsa 'здесь' -- фин. tassa, Sorsa 'утка' -- фин. sorsa. Спиранту $ соответствует звонкий спирант f, например, kyZyy 'спрашивает' -- фин. kysyy.

В некоторых языках Кавказа, например в абхазском, слабое развитие гласных компенсируется очень большим количеством согласных.

119


Большое количество согласных необходимо для увеличения дистинктив-ных возможностей языка. Богатством согласных отличаются все семитские языки. В семитских языках обычно богато представлены ларингальные h, h, h, "g, так называемые эмфатические согласные d, q, s, f, 2, h и свистящие s, z, s, z [El 1936, 354 -- Lingue semitici].

Если типичными для языка являются односложные основы, то они всегда являются полисемантичными. Эта зависимость особенно ярко проявляется в китайском и вьетнамском языках. Полисемантизм наряду с другими явлениями (тоны, сложные слова) выступает здесь как средство увеличения дистинктивных возможностей языка.

Если в языке отсутствуют оформленные части речи, то усиливается полисемантичность слов. Эта особенность также характерна для языков типа китайского, вьетнамского, индонезийского и языков того же структурного типа. Закрепление определенных морфологических показателей за отдельными разрядами слов сильно сковывало бы их маневренность.

В языках мира существует тенденция к созданию четких границ между морфемами. Итогда граница между основой и суффиксами становится недостаточно четкой по причине слияния конечного гласного основы с начальным гласным суффикса. Так, например, характерной особенностью типов склонений в индоевропейском праязыке было сохранение в парадигме склонения основы и ее отличительного признака, т.е. конечного гласного основы. В качестве примера для сравнения можно привести реконструированную парадигму склонения русского слова жена, сопоставив ее с парадигмой склонения этого слова в современном русском языке

И. gena жена 3. gena-s жены Д. 'gena-i жене В. gena-т жену М. gena-i жене

Нетрудно заметить, что в парадигме склонения слова жена прежняя ось парадигмы -- основа на -а уже не выдерживается по .причине ее видоизменения в косвенных падежах в результате различных фонетических изменений, приведших в ряде случаев к слиянию гласного основы на а с гласными вновь образовавшегося падежного суффикса, например, genai 'жене', genam>genq 'жену' и т.д. В целях восстановления четких границ между основой слова и падежным суффиксом в сознании говорящих произошло переразложение основ, и тот звук, который раньше выступал как конечный гласный основы, отошел к суффиксу.

В различных языках наблюдается тенденция к созданию более выразительных формативов. Факты из истории различных языков достаточно наглядно свидетельствуют о том, что при наличии нескольких форм с параллельными или близкими значениями предпочтение отдается более экспрессивным формам.

В древнеанглийском языке было несколько суффиксов мн. числа

120


существительных. Множественное число выражалось суф. -as, -и, -a, -an. Исторически наиболее устойчивым оказался суф. -as, как наиболее четкий и фонетически устойчивый по сравнению с другими окончаниями [Аракин 1955, 151].

Этими же причинами вызвано распространение в немецком языке суффикса мн. ч. -ег. В древненемецком языке имелось крайне незначительное число основ, образующих мн. число на -ег. В настоящее время большинство существительных ср. рода образует мн. число указанным способом, например: Buck 'книга' -- Bucher, Dach 'крыша' -- Dacher и т.д. Это произошло потому, что у существительных ср. рода формы им. и род. падежей ед. числа полностью совпали с соответствующими формами мн. числа, тогда как у существительных ср. рода, имеющих во мн. числе суф. -ег (из -/г), например lamp 'ягненок' -- lember, мн. число было выражено очень четко [Филичева 1953, 241].

Окончание род. падежа мн. числа -ов в древнерусском языке в начале его исторического развития было достоянием сравнительно малочисленной группы так называемых основ на -и, ср. сынове -- сыновья, род.п.мн.ч. сынов. С течением времени это окончание становится очень продуктивным и во многих случаях вытесняет окончание род. падежа мн. числа других основ: волк -- волков, стол -- столов и т.д. Это самая многочисленная группа лексики -- с основой на -о и -jo -- в силу фонетических закономерностей в конечном слоге имела нулевую флексию, и формы род. падежа мн. числа по звучанию совпадали с формами им. и вин. падежей ед. числа, например др.-рус. в&лкь-вин.п. ед.ч. вълкь 'волка' -- род. п.мн.ч. вълкъ 'волков'. Такое положение, замечает М.А. Соколова, не могло быть в языке желательным. Надо думать, именно оно послужило причиной того, что в формах этого падежа ведущая роль принадлежит флексии былых основ на -и(ъ) и на -/, т.е. флексии -овъ, получившей и другой вариант при присоединении ее к мягкой основе -евъ и -ей, выступавшей частично и в своем книжном, старославянском варианте -ии. Их звуковая значимость, сообщающая форме выразительность, сыграла огромную роль [1962, 118].

Исконное окончание род. падежа мн. числа основ на -о в латинском языке некогда звучало как -о/и, затем оно превратилось в-дт и, наконец, в -ит. Оно сохранилось лишь в немногих формах род. падежа (deum. nummum, triumvirum). Но окончание -бгот (класс, -drum), первоначально появившееся у местоимений по аналогии с окончанием -arum основ на -a (-illorum, подобно -illarum), распространилось от местоимений на прилагательное, где оно было удобно для распознавания родов (Ьопогит и Ьопагит), и, наконец, на существительные flliorum uflliarum [Линдсей 1948, 51].

В эстонском языке наибольшее распространение получил признак прош. времени -si, а в ливском языке -iz; элемент этого признака -s(-z) в обоих языках происходит от глаголов с основой на -t (эст. maga-si-n<.maga-ti-n '(я) спал1); впоследствии признак -si (лив. -iz) нашел применение в глаголах и с другими основами (эст. ela-si-n 'я жил', ср. южно-эст. elli). В водском языке признак -z/ также получил

121


некоторое распространение вне глаголов с основой на -/ (kuccu-zi-n 'я звал*).

Если в языке появляются разные показатели с одним и тем же значением, то наблюдается тенденция к у информации этих показателей.

В общекельтском языке-основе существовал так называемый сиг-мантический аорист, формы которого состояли из основы глагола, показателя времени -5 и соответствующих личных окончаний.

Ед.число

1 л. ber-su 'я принес* и т.д.

2 л. ber-s-i

3 л. ber-t<ber-s-t

В 3-м лице показатель времени -5- оказался утраченным, и, таким образом, оказалось нарушенным единство парадигмы. Тогда личное окончание было переосмыслено как показатель времени, в результате чего вся парадигма оказалась перестроенной на новый лад.

Ед.число

1 л. ber-t-u

2 л. ber-t-i

3 л. ber-t

Таким путем возник так называемый претерит на -г в ирландском языке.

Интересно в этом отношении образование показателя сигматического аориста в древнегреческом языке.

Первоначально каждая форма сигматического аориста была составлена из трех основных элементов -- аугмента, глагольного корня и соответствующего личного окончания, например: e-SeiK-оц 'я показал', ESeiK-o-i; 'ты показал', Е-беис-от 'он показал'. В истории древнегреческого языка слоговое ц превратилось в а. По этой причине форма г|5еисоц стала звучать как Ебеисаа. Можно предполагать, что гласный а не воспринимался как личное окончание 1-го лица ед. числа, поскольку у тематических глаголов в имперфекте сохранялось окончание -т, например "epherom 'я носил'. В то же время его местонахождение в ряду личных окончаний -a, -s, -t давало импульс к восприятию его как личного окончания. Создавшееся неудобство было в известной степени устранено. Элемент sa, фактически содержащий показатель времени -s, и преобразованное личное окончание 1-го л.ед.ч. т были переосмыслены как новые показатели времени и проникли во все остальные лица.

В венгерском языке существует особый падеж транслатив, характеризующийся суф. -va/-ve (ko-ve 'в камень (превратиться)). Первоначально элемента v в составе суффикса не было. К основе существительного присоединялись лативные суф. -а или -е. Некоторые имена существительные содержали в своей основе v, например kov-e 'камень', lov-e 'лошадь' и т.д. Формы им. падежа ед. числа этих слов не имели v (ko 'камень' и 1о 'лошадь*). Возникла тенденция к созданию только одного варианта основы. В результате

122


переразложения основы v было включено в состав суффикса транслатива, который стал присоединяться к именам существительным, не имеющим в основе v, например viz-ve, позднее viz-ze 'в воду'.

Как правило, во многих тюркских языках нет придаточных предложений, вводимых союзами, ср. ккалп. Ол Теребайдын бир аи аулды болмаганын да билмейтугын еди [Кайыпбергенов 1965,19] 'Он не знал, что Теребай уже месяц не находится в ауле' (букв. 'Он знал Теребая в ауле четыре месяца небытье"). С лингвистической точки зрения, по-видимому, такой способ не особенно удобен. Поэтому начинают появляться элементы, играющие роль союзов, ср. тат. Дошман оборонасы езлэгэч ту, Катуков танкистлары алга ыргылды-лар (Кутуй 1947, 193) 'Когда оборона неприятеля (вражеская оборона) была прорвана, танкисты Катукова бросились вперед'(букв. 'Вражеская оборона будучи прорвана когда, танкисты Катукова бросились вперед1).

Предложения, вводимые союзами, с лингвистической точки зрения более удобны. В данном случае произошла так называемая гибридизация.

В различных языках наблюдается тенденция к устранению форм, утративших свою исконную функцию.

В древнерусском языке некогда существовало четыре прошедших времени -- аорист, имперфект, перфект и плюсквамперфект. Позднее перфект приобрел значение аориста и имперфекта. Аорист и имперфект исчезли из системы языка как совершенно ненужные образования. Вместе с приобретением полисемантичности подверглась изменениям и структура самого перфекта. Сопровождавшее л-овое причастие от вспомогательного глагола быть, которое раньше служило отличительным признаком перфекта, утратило всякий смысл и также исчезло. Присвязочное причастие становится глагольной формой прошедшего времени, отсюда родовые различия и отсутствие показателей лица.

Так называемое четвертое и пятое склонение в латинском языке уже в эпоху существования классической латыни были своего рода балластом. Четвертое, в которое входили основы на и, всегда могло быть отделено от второго, а пятое было тесно связано с первым. Позднее они исчезли.

Старый тип индоевропейского перфекта сохранился в древнегреческом языке в парадигме наст, времени глагола 'знать'. Эта схема образования перфекта не обладала достаточно четкими временными характеристиками, поэтому в древнегреческом языке были частично использованы некоторые дистинктивные черты парадигмы сигматического аориста, в результате чего возникла новая парадигма перфекта.

Ед. число Ми. число

1 л. XeXoiTta 'я оставил' XeXoinanev 'мы оставили' и т.д.

2 л. XeXouiaq и т.д. ХеХо(яате

3 л. XeXoirce XeXoiTtam

Стремление более четко обозначить перфект и отделить его от аориста привело к созданию перфекта на к типа леяа(5еика 'я воспитал', nerraiSEUKai; 'ты воспитал', лелаСбеике 'он воспитал' и т.д. Однако полностью отграничить этот тип перфекта от аориста не уда-

123


лось, что и послужило, по-видимому, главной причиной его исчезновения в новогреческом языке.

В истории развития склонения имен существительных в тюркских языках довольно отчетливо выделяются две системы склонения -- более древняя система и пришедшая ей на смену новая. Спрашивается, чем было вызвано появление новой системы.

Древняя система тюркских падежей с лингвистической точки зрения представляла известные неудобства. Формальное неразграничение местонахождения и движения от чего-либо и объединение их в форме исходного-местного падежа уже представляло неудобство. Накопление форм различных местных падежей, по-видимому, уже в древнюю эпоху довольно близких по значению, все больше и больше становилось балластом для языка. Возникла тенденция к созданию большей ясности и определенности. Эти противоречия вызвали ломку существующей падежной системы. Произошло довольно сильное сокращение системы различных местных падежей. Уже в самых древних памятниках тюркской письменности многие направительные падежи, а также комитативы находились на периферии и употреблялись относительно редко. Произошло формальное разделение исх.-местн. падежа. Старая форма этого падежа с показателем -та/-да стала выражать только местонахождение, ср. тат. урман-да 'в лесу', тур. ev-de 'в доме'. Для выражения движения из чего-либо или от чего-либо образовалась специфическая форма исх. падежа с показателем -тан/-тэн,*-дан/-дян, ср. тат. авыл-дан 'из деревни', тур. ev-den 'из дома'.

Это новое окончание возникло в результате соединения прежнего окончания исх.-мест. падежа -та/-да с окончанием одного из древних направительных падежей. Этим окончанием было -н. Соединение значений местонахождения и движения к чему-либо было использовано таким образом для формального выражения движения из чего-либо или от чего-либо.

Наряду с изафетной конструкцией возник особый родительный падеж, характеризующийся показателем -ыц/-иц.

ТЕНДЕНЦИЯ К КОМПЕНСАЦИИ КОММУНИКАТИВНО НЕОБХОДИМЫХ ЯЗЫКОВЫХ ЭЛЕМЕНТОВ

В процессе исторического изменения языка отдельные элементы языковой системы, характеризовавшие ее прежнее состояние, могут утратиться. Некоторые элементы после утраты вновь не возобновляются или возобновляются после истечения довольно значительного времени. Так, например, исчезнувшие во многих уральских языках формы двойственного числа в системе спряжения глагола вновь не возобновляются. Не возобновляется утраченное в некоторых индоевропейских языках грамматическая категория рода. В финно-угорских языках наблюдается сокращение большого количества суффиксов многократного действия, типичное для уральского языка-основы. Случаи возобновления этих потерь не наблюдаются.

Эти факты, очевидно, свидетельствуют о том, что утраченные

124


языковые элементы не являются в достаточной степени коммуникативно необходимыми. В то же время утрата языковых элементов другого типа всегда связана с появлением новых языковых средств, их компенсирующих.

Из истории различных языков известны случаи, когда утрачивались формы местных падежей, выражавших различные локальные отношения. На их месте возникали или послеложные, или предложные конструкции, или новые флективные падежи. Так, например, в марийском языке исчез некогда существовавший в нем аблатив на -ч. Значение удаления от предмета стало выражаться конструкцией с послелогом гыч, например ола гыч 'из города'. Аналогичное явление имело место в латинском языке, в котором древний аблатив также исчез и его функции взяли на себя предложные конструкции с предлогом de, например др.-лат. populod 'от народа' (в более поздний период de populo).

В новогреческом языке исчез дательный падеж, различавшийся в древнегреческом языке. Функции исчезнувшего дат. падежа стали выражаться предложной конструкцией с предлогом ае (из древнего EU;, ср. др.-гр. тф смЭрйлф 'человеку', н.-гр. ото avtfpwncp.

В тюркских языках когда-то был специальный творительный падеж на -ын. После его утраты выражаемые им отношения стали передаваться аналитическими послеложными конструкциями.

Утрата во многих индоевропейских языках древнего родительного падежа вызвала возникновение новых языковых средств, его заменяющих.

Компенсация свидетельствует о том, что утраченные элементы были коммуникативно необходимыми.

ТЕНДЕНЦИЯ К СОЗДАНИЮ СИММЕТРИЧНОЙ СИСТЕМЫ ФОНЕМ

Если система фонем в том или ином языке не обладает достаточной степенью гармоничности и стройности, то в языке возникает стремление к ее достижению. "Пермским языкам, -- замечает Э. Итконен, -- присуща корреляция фонем по глухости и звонкости

Глухие р, /, /', 5, 5, s, с, с, k Звонкие b, d, d1, z, z, z, j jf, g

Первоначально звонкие согласные возникали только внутри слова. Позднее они распространились и на начало слова" [Itkonen 1966, 194].

Отражением этой же тенденции являются процессы, которые фонологи называют заполнением пустых клетрк. Примером может служить вокализм первого слога в позднем общеприбалтийско-фин-ском языке. Первоначально эта система была представлена в таком виде:

/-7 ii и-и

е-е о--6

а а

125


Некоторые гласные, например о, и, а, не имели долгих коррелят. Гласный б первоначально отсутствовал. Позднее произошло пополнение недостающих пар и возник гласный д.

/-7

е-ё_ и-й и-й

а-а 6-о о-о

а-а [Там же, 193J.

Образование прошедшего времени с помощью аблаута не является в немецком языке продуктивной грамматической формой, способной к дальнейшему развитию. Разрушению сильного спряжения способствует растущая противоречивость рядов аблаута, вызванная ас-симиляторным воздействием гласных и согласных [Жирмунский 1965, 262]. На смену древнему по своему происхождению типу сильного прошедшего в германских языках выступает новое слабое прошедшее с дентальным суффиксом (герм, -d, нем. -/). Продуктивность этой формы объясняется тем, что она создавала более четкий и непротиворечивый способ выражения прошедшего времени.

В латинском языке было довольно много различных типов перфекта: перфект с показателем v, перфект с удвоением, перфект на -и/, перфект на -si и т.д. Уже в латинском языке намечалась тенденция к употреблению перфекта на -si. В романских языках перфект на -si сохранился лучше [Maurer 1959, 262].

В языке зулу существуют так называемые субъективные и объективные согласователи, например: umuntu wayibulala inyoni 'человек он-ее-убил птицу', inya iyamthanda umnini 'собака она-ее-любит хозяина' [Охотина 1961, 39]. Инкорноративный комплекс в глагольной форме ('он-ее-убил') представляет как бы повторный снимок со всего предложения в целом, что в значительной степени облегчает его восприятие и как-то способствует улучшению речевого механизма.

В различных языках существует тенденция делать суффикс более слышимым: в борьбе с тенденцией разрушения конца слова может оказаться устойчивым только суффикс, содержащий наиболее слышимые звуки. Таковыми могут быть прежде всего гласные, затем сонанты г, /, т. п, звонкие аффрикаты и глухой спирант s. История различных уральских языков довольно наглядно подтверждает действие этих закономерностей. В уральском праязыке был /-овый локатив и л-овый локатив, /-овый локатив оказался менее конкурентоспособным и исчез во многих уральских языках, тогда как л-овый локатив, содержащий более слышимое п, сохранился значительно лучше.

Личное окончание 2-го лица ед. числа глаголов в большинстве уральских языков имеет форму -t, ср.луг.-мар. ту"Ни лат 'ты начинаешь', эрзя-морд, морат 'ты поешь', фин annat 'ты даешь' и т.д. Глухой согласный / плохо слышим, поэтому в некоторых уральских языках он был заменен боле слышимым п, ср. коми-зыр. муна-н 'ты идешь', хант. хашт-ын 'ты пишешь', южно-манс. вара-н 'ты делаешь', нен. манзара-н 'ты работаешь'. В удмуртском конечный -t подвергся

126


озвончению (мыно-д 'ты идешь1), в эстонском он превратился в полузвонкий d (ср. hakkaD 'ты начинаешь*).

Система времен в классическом тибетском содержала довольно много коммуникативных недостатков. Каждое время имело особую, довольно нечетко образуемую основу. Прошедшее время могло иметь префикс Ь- (например: sgom-pa 'размышлять, думать' -- bsgoms 'я размышлял, думал', gtog-pa 'ломать. -- btag 'я сломал*), но этот префикс мог появляться и в буд. времени (rgal-ba 'пересекать' -- b-rgal 'я пересекаю' и b-rgal 'я пересек', sgom-pa 'думать' -- b-sgans 'я думал' и b-sgan 'я буду думать*). Префикс Ь- мог иногда вообще отсутствовать, например: jag-pa 'устанавливать' --jags 'я установил', mtiedpa 'терпеть' -- mnes 'я терпел', dpog-ра 'рассматривать' -- dpags 'я рассматривал*. Кроме того, у разных времен основы могли совпадать, ср. spon-ba 'покидать' -- прош. время spans 'я покидал' -- буд. время span 'я покину'; skon-ba 'завершать' -- b-skan 'я завершу' и т.д. Нет ничего удивительного в том, что еще в классическом тибетском языке возникла целая система перифрастических имен, вызванная тенденцией к устранению этих коммуникативных недостатков. Перифрастические глагольные времена при помощи связок выражают различные времена довольно определенно и четко.

Давно было подмечено, что гласные и согласные, находящиеся на конце слова, в значительно большей степени подвержены всякого рода изменениям по сранению с гласными и согласными в начале и внутри слова. Истинная причина разрушения конца слова, очевидно, заключается в том, что по мере повышения употребительности слова уменьшается количество звуков, несущих информацию, что ведет к смещению границы слова, например, в некоторых новогреческих диалектах др.-гр. ттотацбд 'река' приняло форму яотац. Это значит, что пять звуков стало носителем информации, комплекс ос, стал пустым. Все, не имеющее никакой функции, в любом языке должно рано или поздно утратиться. Это, однако, не означает, что утрата происходит сразу. Звуки конца слова "находятся на пути" к полному исчезновению.

Первой ступенью изменения ауслаутных гласных может быть сокращение долгого гласного, находящегося в абсолютном исходе слова, на второй ступени происходит редукция краткого гласного, на третьей его исчезновение. В языках, не различающих долгих и кратких гласных, первой ступени может не быть. Кроме того, ауслаут-ные гласные могут находиться в открытом и закрытом слоге, будучи прикрыты согласным или группой согласных.

Сокращение долгих гласных в абсолютном конце слова происходит в венгерском языке, например, fa(fa) 'дерево'> fa, но fat 'дерево' (вин. п.), keze (kef!) 'его рука', но keze-ben 'в его руке' [Рарр 1968, 132]. В латинском языке сокращение долгих гласных в конечном слоге было обычным явлением. Долгие гласные сокращались в конечных слогах и в германских языках. В латышском языке все первоначальные долгие гласные конечных слогов сокращались: galvas> galva -- род.п.ед.ч. galvas 'головы' [Endzelin 1922, 37].

127


Судя по состоянию славянских языков исторического периода, ни одна из старых долгих гласных не сохраняла долготы в конечном слоге старославянского языка [Мейе 1951, 118].

В юго-западных диалектах финского языка все долгие гласные непервого слога подвергались сокращению, например nukku 'спит', фин. литер, nukkuu [Horma 1970, 35].

В истории многих языков обнаруживается тенденция к образованию узких гласных в конце слова. В истории латинского языка в конечных слогах краткое о превращалось в и: dominus 'господин' из domi-nos. В древневерхненемецком в XI столетии все конечные краткие гласные превратились в -е [Стеблин-Каменский 1955, 25--26]. В древ-неисландском в результате редукции в конечном слоге стали возможны только три гласные а /, и. В середине XIII в. господствующим стало написание /, и [Там же]. В древнефранцузском исчезли все конечные гласные за исключением е, развившемся из a [Voretzsh 1951, 9]. Это свидетельствует о том, что а суживалось в е, ср. лат. terra 'земля', ст.-фр. terre [Regula 1955, 73]. В восточнокаталанском неударное конечное а переходит в е, ср. ёгёпё 'песок', исп. arena [Griera 1919, 21]. В португальском языке конечное о превратилось в и: lobo>lowu 'волк' [Там же, 23]. Много примеров сужения конечных гласных можно найти в диалектах итальянского языка.

Сужение конечных гласных а, а, е происходило в прибалтийско-финских языках. Все эти гласные в конечном счете превратились в /', ср. саам, jokka 'река', фин. joki (<joka) саам, balva 'облако', фин. pilvi (<pilve), саам, okta 'один', фин. yksi (<ekte), саам, gietta 'рука', фин. kSsi (<katt) [Deczy 1965, 199]. Возможно, что подобный процесс имел место в истории мордовского языка, ср. эрзя-морд, [ked'] 'рука' из [kedi]. И. Пап отмечает, что отпадение конечных гласных совершалось в древневенгерском языке, но симптомы этого явления начали появляться уже в протовенгерском. Первой степенью этого изменения было превращение конечных гласных нижнего и среднего подъема а, е, ё. в гласные верхнего подъема и, i, и, которые позднее отпали [Рарр 1968, 127].

Сужение конечных гласных наблюдается в диалектах новогреческого языка. По свидетельству Калитсунакиса, в северных новогреческих диалектах каждое неударное е, о, в том числе и неударное конечное, превращалось в /, и [Kalitsunakis 1963, 187].

Одной из типичных черт олонецких карельских диалектов является замена конечных а и а на и и и, например: akku 'женщина' -- род.п.ед.ч. akan, surum 'смерть' -- род.п.ед.ч. surman, pdivti 'солнце' -- род.п.ед.ч. paivan и т.д. Обычно эти конечные и и и являются сильно редуцированными [Virtaranta 1972, 176]. Финскому а а а второго конечного слога в норвежско-саамском часто соответствует е, ср. фин. kola 'рыба', но саам, guolle, фин. типа 'яйцо', саам, таппе.

Если в языке происходит стяжение дифтонгов, то конечные дифтонги обнаруживают тенденцию к превращению в узкие гласные. Так, например, дифтонг ai в латинском языке в середине слова обычно превращался в ае. В конечных слогах в абсолютном исходе слова е превращалось в /, ср. tutudi 'я ударил'^и-tud-aKte-tud-ae.

12В


Дательный и аблатив в латинском языке имеют окончание -is у основ на а, которое возникло из ais: mensis 'столом' (<mensa 'стол'<теп-sais).

Сходные закономерности обнаруживаются и в отражении древних дифтонгов в общеславянском и старославянском языках. В конце слова дифтонг oi. ai в этих языках также подвергался монофтонгизации, однако результат этого изменения при монофтонгизации находился в зависимости от того, при какой интонации он произносился. Если дифтонг oi в конце слова произносился при восходящей интонации, то при монофтонгизации возникал гласный?, а если он произносился при нисходящей интонации, то в результате монофтонгизации возникал гласный /.

В абсолютном исходе слова конечные полные гласные могут превратиться в редуцированные. Одним из важнейших изменений фонетического строя английского языка среднего периода было завершение процесса образования в неударных слогах нейтральных гласных, сменивших собой неударные гласные полного образования а, о, и. i. Графически редуцированный гласный передавался графемой е, например lufu 'любовь.</ove(luva), suna 'сын'<5опе(5ипэ) и т.д. [Аракин 1955, 68--69]. В средневерхненемецком произошла общая редукция неударных падежных окончаний: все неударные гласные, долгие и короткие, переходят в безразличные [Жирмунский 1965, 198].

Слабость конца слова благоприятствует отпадению конечных гласных. Это явление отмечено во многих языках, ср. венг. hal 'рыба', фин. kala, венг. ver 'кровь', фин. veri. эрзя-морд, од 'новый', фин. uusi--uute, гот. wait 'я знаю', rp. oiSot, ст.-фр. chant 'я пою', лат. canto, совр. перс, gus 'ухо', др.-перс, gaosa, эст-jalg 'нога', фин.у'а/А'я и т.д.

Гласный конечного слога может отпадать при сохранении согласного, ср. лтш. vilks 'волк', но лит. vilkas. Стягиваются в абсолютном исходе слова также дифтонги. Дифтонгические сочетания с т, п, г, /также неустойчивы.

Процессы ослабления ауслаутных согласных в общем очень напоминают процессы ослабления ауслаутных гласных; между процессами того и другого рода даже наблюдается известная симметрия: упрощение геминат напоминает сокращение долгих гласных, ослабление согласных можно уподобить редукции гласных, гласные и согласные в абсолютном исходе слова могут утрачиваться.

В каждом языке существует заметно выраженная тенденция к устранению геминат в конце слова вследствие трудности их произношения. Показателем инессива в эстонском языке является -i (maas 'в стране'). Это окончание возникло из -ssa (ср. фин. maassa 'в стране"). Процесс происходил следующим образом: конечное а отпало (maass), а гемината в конце слова упростилась, отсюда совр. maas. Устранение геминат в конце слова происходило и в истории латинского языка, ср. lapis 'камень'<lapids>lapiss (род. п.ед.ч. lapid-is).

Группы согласных в абсолютном исходе слова обнаруживают тенденцию к упрощению, ср.гр. yiyac, 'гигант' из *gigants. др.-в.-н. tag 'день', ср. гот. dags, рус. nnen<.*pletl, een<.*vedl и т.п.

Абсолютные согласные подвергаются ослаблению. Ослабление ко-


немного согласного может выразиться в его спирантизации. Показательна в этом отношении спирантизация g в немецком языке, ср. fertig [fertic] 'готовый', ruhig [rui?] 'спокойный'.

Латинское конечное s во французском языке утратилось уже в XIII в. Артикуляция его стала слабее, щель между сближенными органами становилась более широкой, в результате чего оно превратилось в Л и наконец исчезло [Rheinfelder I963, 87]. Аналогичное явление имело место в других индоевропейских языках -- в древнеиндийском, древнеперсидском, авестийском и пали.

Французский язык, как и другие романские языки, не отражает конечного латинского л Ослабление конечного /, по-видимому, началось в латинском языке, где конечные / и d начали смешиваться уже в I в. до н.э. [Voretzsh 1951. 276]. Личное окончание -/ (3 л. ед.ч. и 2 л. мн.ч.) представлено в готском языке как р. Испанский согласный d на конце слова звучит как 8 (Madrid [madrib]). Ротацизм z может происходить в абсолютном исходе слова, ср. др.-исл. armaR 'рука'<дг/ид2, чув. пир 'лед', но тат. боз, чув. йер 'след', но тур. iz. Ротацизм конечного z был также свойственен некоторым диалектам древнегреческого языка. В элейском диалекте в более поздних надписях конечное о регулярно представлено через р: tip 'кто' (<tiz), тгоХюр 'города. (<polios) [Buck 1955, 56, 57].

Оглушение конечных согласных представляет процесс совершенно противоположный ослаблению конечных согласных. Это явление засвидетельствовано во многих языках, ср. алб.-тосск. burk 'тюрьма', но гег. burg, вульг. лат. novu 'новый', но фр. леи/. На конце слова, как и в современном литературном произношении, средневерхне-немецкие смычные согласные теряют звонкость и становятся сильными глухими [Жирмунский 1965, 143]. В русском языке после отпадения конечных редуцированных гласных звонкие шумные согласные, оказавшись в конце слова и потеряв звонкость, оглушились. Так из прутъ возникло прут, из бобъ -- боп и т.д. [Иванов 1964, 242].

Истинная причина оглушения согласных в абсолютном конце слова, очевидно, заключается в том, что, когда конец слова становится малозначительным, начинает утрачиваться необходимость делать его более слышимым, более восприимчивым для собеседника. Хорошо известно, что звонкие согласные являются более слышимыми по сравнению с глухими. Отсутствие вышеуказанной необходимости вызывает ответную реакцию -- звонкие конечные согласные превращаются в глухие.

Ауслаутные согласные могут полностью утрачиваться, ср. гр. Ефере 'он нес' из *epheret, др.-инд. abharat, лат. de populo 'от народа' из de populod, рум. cinta 'он поет', лат. cantat, тат. балык 'рыба', чув. пули, тел. ту 'гора' из maf и т.д.

Подобные явления ослабления согласных наблюдаются также в конце закрытого слога -- положение в конце закрытого слога почему-то способствует ослаблению согласных. Н.А. Катагощина отмечает, что анализ фонологической природы щелевых согласных в современном португальском языке и особенностей их позиционного распределения очень рельефно раскрывает тенденцию этого языка к употреблению в

130


имплозивной позиции менее напряженных согласных, согласных с ослабленной артикуляцией. Эта тенденция проявляется во всей системе португальского консонантизма. Фонемы с более напряженной артикуляцией 5 и z в имплозивной позиции в этом языке оказываются невозможным. Взрывные согласные типа b. d, g допускают в этой позиции лишь спирантизованные (т.е. артикуляционно ослабленные) варианты.

Многоударное (артикуляционно более напряженное) г исключается в конце слога и в абсолютном исходе слова: в этом положении возможно лишь слабоударное г.

Смягченное палатальное / совершенно недопустимо в конце слога и в абсолютном исходе; в этой позиции возможно только велярное /, т.е. опять-таки согласный с менее напряженной артикуляцией [Катагощина 1970, 87--88].

В имплозивной позиции может происходить веляризация /. Латинские грамматики сообщают, что / имело pinguis или plenus sonus, т.е. произносилось твердо в двух случаях: 1) когда оно стояло в конце слова, например sol 'солнце', или когда за ним следовал другой согласный, например silva 'лес', albus 'белый'; 2) в таких сочетаниях, как fl, cl, например flavus 'желтый', clarus 'ясный'. В начале слова, например, lana 'шерсть', lupus 'волк', и особенно при удвоении, например ille 'он' (лат. / имело exilis или tenuis sonus, т.е. произносилось мягко) [Линдсей 1948, 26--27].

В английском языке на конце слов перед паузой и перед согласным обычно произносится более низкий по собственному тону, т.е. более твердый,оттенок [Торсуев 1950, 64]. В каталанском языке в конце закрытого слога перед согласным и в абсолютном исходе слова / звучит как велярное /. В португальском языке / произносится близко к рус. л в конце слова и слога, а также переда, о, и [Вольф, Никонов 1965, 17]. В древнеармянском языке и.-е. / перед согласным и в абсолютном исходе слова превращалось в велярное [Meillet 1903, 37].

Все эти многочисленные факты говорят о том, что тенденция к улучшению языкового механизма в различных языках мира действительно существует.

ПРОЦЕССЫ, ОБУСЛОВЛЕННЫЕ ОСОБЕННОСТЯМИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ РЕЧИ

Общеизвестно, что язык самым тесным образом связан с мышлением, некоторые лингвисты даже полностью отождествляют язык с мышлением. Однако более правильным будет рассматривать язык как особый феномен, хотя и связанный с мышлением, но имеющий свои специфические особенности. Отрицание этих особенностей языка создает непреодолимые трудности для объяснения сущности происходящих в нем процессов, которые можно объяснить только особенностями человеческой речи.

К таким процессам прежде всего относятся процессы вычленения фонем из фонемно нечленимых звуковых комплексов. Как известно, все природные звуки, крики птиц и животных, шум ручьев, водо-

131


падов, обвалов, падающих лавин, раскаты грома и т.д. представляют фонемно нечленимые звуковые комплексы. К этой же категории звуковых комплексов относятся и выкрики человека. Эти фонемно нечленимые звуковые комплексы могли быть использованы только как чисто животные сигналы, но они явно не годились для создания слов человеческой речи по причине их низкой вариативности. Во всех языках мира происходит процесс вычленения фонем из фонемно нечленимых звуковых комплексов. Действительным средством различения звуковых оболочек слов могли быть лишь комплексы фонем, а не что-либо другое.

Язык, чтобы стать удобным средством человеческой коммуникации, должен стать линейным.

Всякое языковое выражение предназначено прежде всего для другого человека. Нужно выразить свою мысль в языковой форме так, чтобы слушающий понял. Поэтому создание языковых моделей в естественных ситуациях, способных определенным образом воздействовать на слушателя, становится возможным только тогда, когда все элементы данной модели выстраиваются в один звуковой ряд. Мало того, необходимость создания подобного рода моделей требует объективизации отдельных свойств предметов и их отношений. В нашем сознании они отделяются от их естественных носителей, находят отдельные выражения в словах и формах языка или смысловых аналогах этих форм. По этой причине в каждом языке количество слов намного превышает количество самостоятельно существующих явлений действительности. Такие понятия, как "теплота" или "твердость", "справедливость", "высота", "близость", "даль" и т.п., отдельно в природе не существуют. Теплота является производным определенного состояния молекул и неотделима от самого тела, где это движение происходит. То же самое следует сказать и о твердости. Справедливость может проявляться в поступках, представлять известный комплекс норм и т.д., но отдельно существующего предмета, который мы могли бы назвать справедливостью, в окружающем нас мире также нет.

Живая действительность в языке преображается. Все дробится на отдельные как бы изолированные или дискретно существующие элементы, многие из которых на самом деле отдельно вообще не существуют. Иначе и быть не может, так как отсутствие непосредственного созерцания требует определенной замены, известного объяснения, конструирования его несозерцаемой действительности.

Окружающая нас материальная действительность постоянно изменяется, развивается по законам диалектики, все в ней взаимосвязано, она текуча, в ней отсутствуют строго разграничительные линии. Поэтому процесс познания действительности связан с выделением каких-то отдельных предметов с их наименованием, с их отождествлением между собою, с превращением непрерывного в дискретное, текучего в жесткое [Горский 1961, 76]. Хотя все в окружающем мире изменяется и не находится в состоянии постоянства, языковая система нуждается в выражении постоянного, в отвлечении от текучего и изменяющегося.

132


Любой язык мира не может не быть знаковой системой. Словесный знак должен быть материальным "...в слове и в языке необходимо должен быть материальный момент. В противном случае язык не мог бы выполнять своих функций, и прежде всего свою коммуникативную функцию, так как один человек может сообщить что-либо другому лишь посредством того или иного материального процесса, воздействующего на органы чувств воспринимающего субъекта. Человек воспринимает внешний мир через ощущения, которые есть результат превращения энергии внешних раздражений в факт сознания. Поэтому мысли человека, чтобы быть переданными, должны получить материально чувственное выражение" [Бирюков 1969, 59--60].

Знак должен быть обязательно соединен со значением. Значение не должно быть отрываемо от тела знака. «... есть доводы в пользу того, что проблема значения отнюдь не может быть выделена из проблемы знака, поскольку последняя не может быть отграничена от проблемы значения. Ведь понятие знака, не имеющего значения или же "отделенного" от своего значения, сразу же теряет смысл: знак без значения не есть знак, и можно лишь весьма приблизительно характеризовать его в этом случае как "материал знака", "основу знака", "фигуру знака" и т.д. Ведь материал знака, не обладающий значением, утрачивает всякую звуковую характеристику. Знак есть органическое единство значения и носителя, т.е. вещественной основы значения. Сам же по себе носитель значения -- это что угодно, только не знак: он представляет собой сочетание звуков, черточек на бумаге, световых вспышек и т.д. Знак не может существовать без значения; только в значении коренится то, что делает его знаком.

Соответственно значение вне знака не может существовать самостоятельно, обращаться в нечто... Значение не Тождественно знаку в целом, поскольку язык есть своего рода "союз" значения и его носителя, некоторого экспонента знака и его основы» [Нарский 1969,7--8].

Важнейшей особенностью отношения знака и того, что знак обозначает, является условный характер этого отношения. Условный характер связи вытекает из отсутствия природной, причинной связи между знаком и тем, что он обозначает, а также из отсутствия детерминации между обозначаемым и знаком [Солнцев 1978, 20].

Основными признаками знака являются: материальность, обязательное наличие значения, функция указания на что-либо, обусловленная наличием значения, условный характер связи между знаком и предметом или понятием, который знак замещает. Поэтому создание знаков является важнейшей деятельностью человека в языке.

Знаковая система языка не может служить действенным средством общения, если в ней отсутствуют всеобщие значимости.

Сумма сведений о предметах и явлениях действительности, содержащаяся в головах различных людей, далеко не одинакова. Это можно легко представить при анализе хотя бы двух, приводимых ниже примеров. Обыкновенный человек, неспециалист, может знать о корабле сравнительно немного. Он знает, что корабль -- это средство перед-

133


вижения по воде, обычно по морям. Он может представить его внешнюю форму, матросов, его обслуживающих и т.п. Гораздо больше сведений о корабле у капитана. Он может хорошо знать его устройство, знает, что представляют машины корабля и различные навигационные устройства, приборы, облегчающие кораблевождение, лоцманское дело, методы определения погоды, различные правила вождения корабля, обнаруживает умение разбираться в картах и т.д. Однако при разговоре эти два человека могут друг друга понять, если они знают самое общее значение слова корабль.

Точно так же неспециалист может знать очень мало о таком дереве, как сосна. Он знает, что сосна -- это вид хвойных деревьев. Он, конечно, может ее отличить от других хвойных де-ревьеп, он знает, что сосна -- хороший строительный материал и любит расти на сухом песчаном месте и т.д. Однако ботаник знает о сосне гораздо больше. Он хорошо представляет ее особенности в классификационной системе, географическое распространение различных видов сосен, внутреннее строение древесины,особенности корневой системы, почвы, на которой она растет, и массу других сведений, которые у неспециалиста могут отсутствовать. Но при разговоре эти два лица могут понять друг друга, если они знают самое общее значение слова сосна.

Говорят, что знак обладает функцией указания на что-либо. Однако необходимо всегда иметь в виду, что знак указывает только на самое общее.

Характерной особенностью языка является автономность развития плана содержания и плана выражения. Единицы функционирования и "единицы развития" в языке не совпадают. В морфеме друг варьируется конечный согласный (друж-ок, друзь-я), в корневой морфеме бр-ать -- бер-у -- на-6ор изменяется гласный. Внутри первоначально единого означающего появились значения, не связанные с изменением его значения, и в этом смысле излишние, ненужные [ОЯ 1970, 179]. В результате как бы разной направленности процессов развития языковых планов создаются резкие различия в их структуре. Еще в 1929 г. С. Карцевский писал: «Обозначающее (звучание) и обозначаемое (функция) постоянно скользят по наклонной плоскости реальности. Каждое "выходит" из рамок, назначенных для него партнером: обозначающее стремится обладать иными функциями, нежели его собственная; обозначаемое стремится к тому, чтобы выразить себя иными средствами, нежели его собственный знак» [1965, 90].

В языке постоянно противоборствуют две силы. Одна из них направлена на разрушение знака. Она порождена автономностью развития фонологического и семантического планов языка, обособленностью синтагматических и парадигматических отношений этих двух планов. Под действием этой силы постоянно перегруппировываются единицы содержания и выражения. Под действием этой силы возникает варьирование знака, а следовательно -- присутствие в языке различий плана выражения, не соотносимых с различиями плана содержания.

Другая сила направлена на объединение сторон знака, на предот-

134


вращение их разрыва. Она проявляется в действии аналогии, унифицирующей гетерофоны и уменьшающей тем самым алломорфию. "Слово постоянно меняет контекст. Оно допускает нулевое окружение, в котором реализуется его абсолютная форма. Отмеченная особенность слова способствует сохранению его единства, восстановлению формы элиминации тех звуковых изменений, которую оно претерпевает, попадая в ту или иную речевую позицию" [ОЯ 1970, 183].

В каждом языке проявляется недостаточность знаковой сигнализации. Употребление форм постоянно выходит за пределы одной функции, а выражение одного значения не ограничивается одной формой. В естественных языках всегда широко представлена омофония и ге-терофония (алломорфия), или иначе омосемия и гетеросемия. В них присутствуют незначимые различия формы и в то же время остаются невыраженными многие различия, существующие в плане содержания. Недостаточность средств прямой сигнализации компенсируется вовлечением в механизм дифференциации побочных, соответствующих знаков, набора переменных речевых сигналов -- экспрессивной интонации, мимики, жеста, информации о классе соседних единиц и т.п. В дистинктивный механизм языка включается также языковое значение. Смысл нередко разграничивается через речевой или ситуативный контекст. Мы различаем то значение слова стол, которое реализуется в каждом случае, опираясь либо на ту ситуацию, в которой оно было употреблено, либо по значению сопутствующего ему имени или глагола: ср. 1) деревянный стол, сесть за стол; 2) справочный Стол, паспортный стол, стол находок, обратиться к начальнику стола, 3) диетический стол, стол для больных язвой, соблюдать стол [ОЯ 1970, 13].

Для всех языков характерна тенденция к нарушению тождества единиц языка. Одним из следствий обособленности эволюционных процессов, протекающих в плане выражения и в плане содержания, является несовпадение в плане членимости языковых уровней на единицы. Другой результат этого процесса можно видеть в развертывании тенденции к варьированию единиц языка. Утрата тождества со стороны значения происходит независимо от нарушения тождества со стороны формы и соответственно наоборот. Эта особенность составляет универсальное свойство языковых знаков. "Фундаментальной чертой, присущей всем языкам, -- писал Е. Курилович, -- является отсутствие однозначного соответствия между звуковой формой слова и его назначением" [1965, 47].

Фонологизация позиционных чередований, ассимиляция и диссимиляция звуков в слове, явление сингармонизма, дифтонгизация, влияние словесного ударения на произношение звуков, в частности редукция неударных слогов, разрушение конца слова и многие другие процессы фонетического развития, постоянно нарушают идентичность форм, не затрагивает ее значения, ср. рук-а и руч-ной, хож-у и ход-ил, бег-у и беж-ал, исп. cont-ar 'считать' и cuento 'считаю', рум. гага 'страна' и (ar-ап 'крестьянин' и т.д. [ОЯ 1970, 186].

Существенным структурным качеством языка является то, что каждый языковый знак, а также элементы знака имеют отношение к

135


двум способам организации -- парадигматическому и синтагматическому, первый из которых предполагает выбор определенных единиц,

а второй -- их сочетание определенной степени сложности [Там же, 153].

Различным словам языка бывает присуще свойство недостаточной отмеченности. Для того чтобы обосновать этот тезис, попытаемся охарактеризовать такое явление, как глагольное действие. Глагольное действие может иметь много характеристик. Оно может быть курсивным или длящимся, может повторяться через определенный промежуток времени, совершаться мгновенно или протекать с незначительной интенсивностью, происходить в данный момент, предшествовать какому-нибудь другому действию или вообще не иметь отношения к какому-нибудь определенному моменту речи. Оно может быть направленным на какой-нибудь объект, но может и не иметь объекта. В своем значении оно может содержать модальный оттенок. Многочисленны различные локальные характеристики действия: движение от чего-либо или к чему-либо, через что-либо, вдоль чего-либо и т.д.

Любопытно, что ни один язык мира в своей морфологической системе не выражает всех этих возможностных характеристик одновременно.

В разных языках согласно принципу избирательности в грамматическом строе получают выражение какие-то определенные черты, характеризующие действие. Все остальные черты могут не получать никакого формального выражения. Так, например, русский глагол выражает категорию вида, но есть языки, где глагол совершенно индифферентен к выражению видовых различий, законченность и незаконченность действия определяется по общему контексту; в коми языке есть специальный глагольный суффикс, выражающий действие, завершившееся только на определенное время, во многих других языках суффиксы с подобным значением вообще отсутствуют. Большинство индоевропейских языков имеют несколько прошедших времен: имперфект, перфект и плюсквамперфект, -- тогда как русский язык обходится одним прошедшим временем; в латышском и эстонском языках есть так называемое пересказочное наклонение, обозначающее действие, о котором сообщается со слов других. Подобного наклонения нет, например, в таких языках, как немецкий, английский, русский и т.д. Ненецкому глаголу свойственно специфическое наклонение -- ауди-тив, который употребляется обычно в тех случаях, когда говорящий судит о наличии действия по акустическому восприятию, например, кто-то вошел в комнату (стукнув дверью). Говорящий при этом может не видеть вошедшего. Есть языки, которые включают в состав глагольной формы показатели объекта, тогда как другие языки могут обходиться без них, глаголы в одних языках могут иметь приставки, но есть языки, в которых приставки полностью отсутствуют.

Если в языках образуются более или менее похожие по своей внутренней сущности грамматические явления, то при более внимательном их изучении между ними обнаруживаются различия. Это можно наблюдать на примере такой категории, как сослагательное наклонение: языки, имеющие для сослагательного наклонения специальную форму, не используют ее для одних и тех же целей. Поэтому, несмотря

136


на то, что наклонение одинаково названо сослагательным или условным в английском, немецком, датском, французском и латинском языках, оно не является строго идентичным в каждом из них. Совершенно невозможно дать такое определение сослагательному наклонению, которое позволило бы нам решить, когда следует употреблять в том или ином из упомянутых языков сослагательное наклонение, а когда изъявительное [Есперсен 1958, 50].

Одно и то же значение в языке может быть выражено разными способами.

Поясним этот тезис. Возьмем для иллюстрации довольно простой пример: 'Птица сидит на высоком дереве'. Это предложение с логической точки зрения представляет суждение, имеющее субъектно-предикатную структуру. Целевое задание этого суждения состоит в раскрытии признака определенного понятия, в данном случае птицы. Признак этого понятия 'сидит' не только раскрывается, но и получает некоторую детализованную характеристику -- локальное определение. Указывается, что птица сидит на дереве. Если транспонировать это смысловое задание в сферы различных языков и проследить, какими языковыми средствами оно может быть выражено, то оно не получит той единой схемы, которую допускает его логическая трактовка. В некоторых языках необходимо будет выразить, будет ли эта птица для говорящего определенной или неопределенной, т.е. употребить соответствующий артикль. В одних языках определенный артикль будет препозитивным, а в других постпозитивным. В тех языках, где артикль изменяется по падежам, как, например, в немецком, в им. падеже ед.числа он будет иметь особую форму, но есть языки, где определенный артикль по падежам не изменяется, например в венгерском. В языке, имеющем именные классы, слово 'птица' должно получить определенный показатель класса. Некоторым аналогом таких именных классов в русском языке является род. В тех языках, где деление имен на классы отсутствует, слово 'птица', естественно, не получит никакого классного показателя.

Раскрываемый в слове признак, в данном случае определенное состояние, в различных языках мира обычно выражается глаголом. В этой области мы можем найти не меньшее разнообразие. Глагольная форма может иметь специальное личное окончание, указывающее, что действие или состояние осуществляется субъектом 3-го лица. Некоторые языки мира -- китайский, японский, вьетнамский, монгольский, индонезийский, аварский и др. -- могут обходиться без личных окончаний, поскольку личные местоимения могут с успехом осуществлять ту же функцию. Есть языки, где роль личных окончаний выполняют личные префиксы. В языках, имеющих именные классы, показатель класса субъекта действия может в целях согласования наличествовать и в глагольной форме. В тех языках, где существуют особые типы спряжения для переходных и непереходных глаголов, спряжение глагола 'сидеть', естественно, будет отличаться от переходных глаголов типа 'читать' (что-либо) или 'рубить' (что-либо). В некоторых языках, например абхазо-адыгских, локальная характеристика признака может быть включенной в состав глаголь-

137


ной формы путем присоединения к основе глагола особого префикса, соответствующего по значению русскому предлогу на. Получается нечто вроде 'птица дерево на-сидит'. В большинстве языков мира локальная характеристика может быть выражена при помощи предлога или послелога, а также при помощи местного падежа, обозначающего местоположение на поверхности чего-либо. В некоторых языках проводится различие между действием, совершающимся вообще, безотносительно ко времени, и действием или состоянием, совершающимся или присутствующим в данный момент. По этой причине глагол 'сидеть' в данном случае будет употреблен в форме наст, времени данного момента, ср. англ. / am writing 'Я пишу в данный момент'. Что касается самой структуры этого времени, то опять-таки в разных языках, где это время употребляется, она может быть неодинаковой. Если ограничиться только теми языками, в которых не различается настоящее время данного момента, то в самой структуре настоящего времени в разных языках можно найти немало различий. В некоторых иранских языках, как, например, в персидском и афганском, настоящее время имеет специальный отличительный префикс, в ненецком, эвенкийском, хантыйском и удмуртском языках оно будет иметь особый суффикс, исторически восходящий к суффиксу многократного действия, в армянском и хинди оно будет состоять из причастия и вспомогательного глагола 'быть', в китайском и вьетнамском языках он будет представлять собой чистую основу.

Словосочетание 'высокое дерево' в разных языках также может быть выражено по-разному. В одних языках, как, например, в славянских, тюркских, финно-угорских, монгольских и т.д., прилагательное 'высокий' будет предшествовать слову 'дерево'; в некоторых языках, имеющих склонение и родовое деление имен существительных, прилагательное будет согласовано с именем существительным в падеже и роде. Можно найти языки, где члены этого словосочетания будут соединены по способу простого примыкания. В иранских языках словосочетание 'высокое дерево' образует так называемую изафетную конструкцию (ср. тадж. дарахти болан 'высокое дерево', где к слову 'дерево' будет присоединен связующий элемент и, исторически восходящий к относительному местоимению).

Каждый язык обладает большой способностью к комбинаторике. Наличие номинативных знаков и операция комбинации позволяют создать из ограниченного числа слов (50--100 тыс.) практически неограниченное число высказываний [ОЯ 1970, 154]. Один и тот же смысл может быть выражен в языке разными комбинациями слов. Любопытный пример того, как при помощи различных комбинаций слов может быть выражена по существу одна и та же мысль, приводит О. Есперсен [1958, 101]:

Не moved astonishingly fast -- 'Он двигался удивительно быстро'

Не moved with astonishing rapidity -- 'Он двигался с удивительной быстротой'

His movements were astonishingly rapid -- 'Его движения были удивительно быстрыми'

138


His rapid movements astonished us -- 'Его быстрые движения удивляли нас'

His movements astonished us by their rapidity -- 'Его движения удивляли нас своей быстротой'

The rapidity of his movements was astonishing -- 'Быстрота его движений была удивительна'

The rapidity with which he moved astonished us -- 'Быстрота, с которой он двигался, удивляла нас'

Не astonished us by moving rapidly -- 'Он удивлял нас тем, что двигался быстро'

Не astonished us by his rapid movements -- 'Он удивлял нас своими быстрыми движениями'

Не astonished us by the rapidity of his movements -- 'Он удивлял нас быстротой своих движений'

Огромное большинство словарного состава фразеологических и стилистических средств языка, разнообразнейшие смысловые связи каждого слова со множеством других слов данного языка позволяют путем умелого выбора слова и фразеологического окружения для него передавать тончайшие оттенки понятий эмоциональной, стилистической, эстетической окраски мысли [Богуславский 1957, 224].

Человеческая речь невозможна без известной установки на устойчивость.

В специальной лингвистической литературе довольно часто встречается определение языка как исторически изменяющегося явления. Некоторые лингвисты даже считают методологически непреемлемым изучение языка в чисто синхронном плане, утверждая при этом, что язык все время находится в состоянии непрерывного изменения, и результаты этого изменения нельзя сбрасывать со счетов. На самом же деле язык не только исторически изменяется. Он одновременно оказывает сопротивление какому бы то ни было изменению, стремится сохранить существующее в данный момент состояние. Эта тенденция не представляет чего-либо странного и необычного. Она порождается самой функцией общения. Говорящий на том или ином языке заинтересован в том, чтобы его поняли. Всякое внезапное и быстрое изменение языка несет в себе опасность превращения его в недостаточно удобное и пригодное средство общения, и, наоборот, стремление сохранить систему привычных и коммуникативно отработанных языковых средств общения предохраняет язык от этой опасности.

Мышление имеет свою форму -- логическую, а язык свое содержание -- значение слов, языковая семантика не изменяется в результате каждого мыслительного акта отдельного человека. Она образует устойчивую основу, исходя из которой и существует мыслительная деятельность субъекта [Кузьмин 1976, 94].

Восприятие предмета обладает известной устойчивостью, стабильностью по отношению к предмету (субъективность), что позволяет сохранять его объективное содержание в условиях естественных и искусственных искажений восприятия.

Человеческая речь невозможна без известной установки на устой-

139


чивость. Значение слова вбирает в себя не все свойства, признаки соотносимого с ним понятия, и поэтому является более узким по содержанию в сравнении с понятием. Именно благодаря данному свойству языковых значений возможно общение между различными людьми, ибо язык в значительной мере нейтрализует посредством общих значений слов индивидуальные расхождения в понятиях, которыми мыслит отдельный человек [ОЯ 1970, 114].

Языки мира могут образовывать отдельные типы. Особенно наглядно обнаруживают эти типы языки, подвергаемые так называемой морфологической классификации. Они отличаются друг от друга способом связи между словами и морфемами. В языках флективного типа морфемы связаны друг с другом настолько тесно, что граница между корнем и формантом становится трудно определимой, ср. др.-гр. dvdpomou 'человека'. Здесь трудно установить основу слова с показателем о. Наоборот, в языках агглютинативного типа границы между морфемами выделяются необычайно четко, ср. тур. deniz-ler-de 'в морях'. В отличие от флективных языков форманты никогда не являются слишком перегруженными.

В каждом языке непременно существуют лексико-семантические разряды слов. В одних языках эти разряды имеют определенные морфологические признаки -- такие разряды слов обычно называют частями речи. В других языках они менее отчетливо оформлены, некоторые из них даже совсем не выражены. "В западноевропейском китаеведении, -- замечает А. А. Драгунов, -- до сих пор господствует точка зрения, будто части речи должны быть всегда морфологически оформлены, но так как в китайском языке слова, как правило, такого оформления не имеют, то следовательно, в них нет и частей речи" [19S2, 15]. В. Добсон, касаясь проблемы частей речи в китайском языке, утверждает, что любое знаменательное слово в этом языке может быть и глаголом и существительным в зависимости от того, каким членом предложения оно является. Вообще существует широко распространенное мнение, что в китайском языке любое слово может быть любой частью речи [Dobson 1962, 38].

Недостаток морфологического критерия выделения частей речи состоит в том, что он не является всеобъемлющим и совершенно не пригоден для языков со слабо развитой морфологической системой. Степень обрастания функционально-семантических разрядов слов морфологическими показателями очень непостоянна. В разных языках она сильно варьирует. Если принимать во внимание только морфологические признаки, то мы неизбежно получим целую гамму частей речи, оформленных в различной степени (полностью оформленных, частично оформленных, недоразвитых частей речи, находящихся в стадии возникновения и т.д.). Поэтому основным во всех языках следует считать наличие функционально семантических разрядов слов. Слова, выполняющие функции существительных, прилагательных, местоимений, глаголов, наречий и т.д., имеются во всех дзыках мира. Существующее мнение о том, что слово в языках со слабо развитой системой морфологических средств потенциально

.40


способно выступать в форме любой части речи, совершенно ошибочно. Здесь видимость выдается за сущность, план исторический смешивается с планом синхронным.

Функционально-семантические разряды слов не обладают никакой мобильностью, они совершенно стабильны.

Каждый язык имеет ярко выраженную секторную структуру. Это означает, что каждый элемент языка имеет собственную строго очерченную и строго определенную сферу действия. Если один элемент в языке выступает в роли прилагательного, то он всегда будет выступать в этой роли, так как его функция ограничена его сектором. Если другой элемент, совершенно тождественный по форме, выступает в функции глагола, то это кажущееся тождество. В функции другой части речи на самом деле выступает другой языковой элемент, строго ограниченный собственной сферой действия. С этой точки зрения утверждение о том, будто бы татарское слово матпур 'красивый' в предложениях типа матур кыз 'красивая девушка', у л матур яза 'она красиво пишет' и матурны тотыгыз 'держите красивого' выступает в функции трех частей речи -- прилагательного, наречия и существительного, по нашему мнению, несостоятельно. Это -- три языковых элемента, имеющие особые секторы. Этимологическая связь этих слов в решении проблемы частей речи не имеет абсолютно никакого значения. Следует заметить, что идея о секторной структуре языка в свое время была уже высказана О. Есперсеном. "Многие авторы, -- замечает О. Есперсен, -- охотно говорят о легкости, с которой английский язык может превращать существительное в глаголы и наоборот, но английский язык никогда не смешивает эти два класса слов, даже если он употребляет одну и ту же форму то как существительное, то как глагол: a finger 'палец' и a find 'находка' -- существительные, но finger и find в предложении You finger this and find that 'Дотрагиваешься до одного, но обнаруживаешь другое' являются глаголами и по флексии, и по функции, и по всем остальным признакам" [1958, 542.

Следует признать также совершенно несостоятельной, но, к сожалению, довольно широко распространенной среди некоторых советских и зарубежных языковедов теорию о диффузности мышления первобытного человека, которая также утверждает начальное отсутствие четко выделенных частей речи. В.А. Спиркин совершенно справедливо замечает по этому поводу: "Вряд ли возможно отсутствие морфологически оформленных частей речи трактовать в том смысле, что в мышлении человека в то время не существовало основных логических категорий: предметности, действия, качества и отношения. Без этих категорий невозможен был бы никакой акт логической мысли и, следовательно, никакое взаимное общение, людей. Эти основные опорные смысловые центры любой мысли, какой бы степенью примитивности она не обладала, являются необходимыми условиями более или менее адекватного отражения действительности и сообщения отражаемого другим людям" [1954, 72].

С этим также связана другая особенность речи. В любом языке

141


мира предложение строится по принципу развертывания признаков предмета. Развертывание признаков предмета оказалось бы невозможным, если бы человек был не в состоянии выделить функционально семантические разряды слов.

В языке могут сохраняться формы, которые в настоящее время совершенно утратили какое-либо значение и мотивированность. Склонение указательных местоимений в турецком языке обнаруживает в косвенных падежах какое-то наращение -л, которое в настоящее время объяснить очень трудно, ср. Ьи 'этот* -- Ьип-ип 'этого' -- Ьип-а 'этому* и т.д.

В языке имеются промежуточные образования. Резкое и внезапное изменение языковых знаков невозможно. Язык развивается исподволь, шаг за шагом, медленно и едва заметно для общества перестраивает свою структуру. Заменяя одни выразительные средства другими, он не перестает в то же время выполнять роль основного средства коммуникации. Постепенность развития языка при непрерывности выполнения им коммуникативной функции, более того, прочная связанность этих явлений (язык развивается только в процессе коммуникации) ведет к тому, что в каждом синхронном состоянии языка присутствует большое количество единиц и категорий, лишь частично изменивших свое качество, находящихся в процессе образования. Наличие переходных, промежуточных элементов резко отличает язык от искусственно созданных семиотических систем [ОЯ 1970, 171, 162].

Необычные способы отражения действительности могут проявляться только в языке. В этом отношении большой интерес представляет так называемая звукосимволика, когда определенные звукосочетания начинают применяться для выражения свойств различных процессов, предметов и явлений, ср. чув. пелт -- подражание миганию лампочки, паль -- подражание горению небольшим пламенем, лик -- подражание мигающей лампе перед затуханием, торр -- подражание остолбенению, мётел -- подражание медленному движению, лакаш -- подражение прихрамыванию, лап-лап -- подражание горению, когда образуются широкие и плоские языки пламени, копир -- подражание быстрому скоплению в одном месте, тар-тар -- подражание дрожанию и подражание бессмысленному взгляду; тат. пылт иту -- подражание миганию, голт иту 'вспыхнуть', лус-лус йвгеру 'бежать мелкой трусцой'; бур. бун-бун шогшохо 'ехать мелкой рысцой', налбага-налбага хиидхээ 'развеваться (о материи)', мар. лый-лый -- о плавном движении, виж-вуж 'быстро, мигом', льоп-льоп -- о состоянии человека, промокшего во время дождя, коми-зыр. гумыль-гамыль керны 'быстро проглотить', ливгд-зэрд 'идет тихий дождь', удм. луть-луть мыныны 'идти с усталым видом', шер-шер кыльыны 'лежать неподвижно' и т.д.

Можно предполагать, что в основе звукосимволики первоначально лежало звукоподражание.

Особый интерес представляет так называемая эмотивность. У человека не может быть эмоций, не связанных с мышлением, для него характерно эмоциональное мышление [Шаховской 1983, 8]. Эмоции

142


являются формой отражения действительности, поэтому среди сфер познания человека имеется и эмоционально чувственная сфера [Там же, 9]. Эмоциональное является частью интеллектуального, эти два аспекта составляют единство, расчленяемое в рамках единого содержания лишь условно, поэтому элютивное значение вряд ли существует в чистом виде. Это лишь компонент смыслового содержания языковой или речевой единицы, окрашивающей эмоциональностью ее самостоятельное значение [Там же, 10].

Язык развивается стихийно. В развитии языка нет ни предварительного плана, ни строгого учета того, что было в нем уже создано. Такая стихийность имеет определенные последствия. В языке наблюдаются случаи плеоназма, или излишнего нагромождения языковых средств, обладающих одной и той же функцией. Турецкое словосочетание bizim balikfimiz 'наши рыбаки' фактически изображает принадлежность дважды ('наши рыбаки наши*), русское выражение исключение из партии также выражает процесс изъятия дважды, в глагольной приставке из и в предлоге из. В предложении Я выхожу из леса (если учесть, что форма леса когда-то была формой отложительного падежа) процесс выхода даже обозначен трижды. Такой же плеоназм существует в выражениях: разделить на части, наткнуться на камень, входить в город, приближаться к городу и т.д. В форме греческого аориста от глагола ypdqxo 'писать', е-урап-оа 'я написал' отнесенность этого времени к плану прошедшего фактически выражена трижды. На эту соотнесенность, во-первых, указывает аугмент е-, затем показатель аориста -о- и так называемое вторичное личное окончание -а.

Стихийность ведет к тому, что слово, имеющее в языке определенное значение, может создаваться в языке дважды и более раз. В коми-зырянском языке некогда существовало слово тыл 'огонь', позднее его сменило слово би с тем же значением. В древнегреческом языке существовали слова ббсор 'вода', о1ко<; 'дом', СХт) 'лес', Тллсх; 'лошадь* и орех; 'гора'. Казалось бы, в каком-либо новом наименовании этих необычайно устойчивых понятий не было абсолютно никакой необходимости. Тем не менее в истории греческого языка эти изменения произошли.

В настоящее время признано, что вариативность является сущностным свойством всех компонентов и уровней системы языка. Вариативность -- свойство языковой системы, которое проявляется не только на всех уровнях языка, но и во всех типах его функционирования. Вариативность есть способ существования и функционирования всех единиц языка. Каждая единица существует в виде множества экземпляров и обладает определенной функцией. Соответственно этой функцией обладает и каждый ее экземпляр. При реализации функции используется один и только один экземпляр данной единицы, который и является ее вариантом.

"Экземплярное" существование единицы языка позволяет рассматривать каждую единицу как множество, как класс ее вариантов, а саму эту единицу как инвариант, абстрактное, сокращенное название данного класса. Варианты -- конкретные сущности; инварианты -- абстрактные.

143


Вариантное строение есть принципиальное устройство любой единицы языка. Оно обнаруживается при взгляде на конкретные единицы через призму абстрактных. Варианты бывают обязательными, жестко связанными с условиями употребления, и факультативными, зависящими от случайных причин.

В речи употребляются только конкретные единицы (варианты). В силу этого речь по своей природе вариантна. Что касается абстрактных единиц, то они суть средство упорядочения (объединения в классы, подклассы, сверхклассы) и описания конкретных единиц [Солнцев 1978, 71]. Основанием признания ряда конкретных единиц вариантами некоторой абстрактной единицы служит общность функций, для которой как таковой (но не для условий ее реализации) различия вариантов не существенны (в то же самое время следует отметить, что одна и та же функция может быть присуща разным классам конкретных единиц, объединенных в разные абстрактные единицы) [Там же, 72]. Процессы взаимодействия разных языковых систем и отдельных страт, составляющих функциональную парадигму языка, обусловливают постоянный рост внутрисистемных вариантов.

Одной из основных оппозиций является противопоставление структурных и функциональных вариантов. Первые связаны прежде всего с особенностями самой языковой структуры, с возможностью передачи одного и того же мыслительного содержания разными способами с многозначностью языковых единиц; вторые определяются особенностями функционирования языка, порождаются различиями в его частных функциях, в языковых и речевых ситуациях [Баранникова 1982, 19].

Единица функционирования языка основывается на отношении номинации (отношение между обозначаемым и обозначающим) в каждом данном акте речи. Изменчивость этих отношений, вызванная, с одной стороны, универсальными законами варьирования при воспроизведении, а с другой -- особенностью мышления и психологии мышления и психологии человека, приводит к общей языковой вариантности. Среди особенностей мышления, стимулирующих языковую вариантность, особое значение имеет оперирование расплывчатыми понятиями и прагматическая заостренность языка и мышления, побуждающая говорящих всякий раз специфично выделять во внелингвистических объектах различительные черты и группировать объекты в соответствии с потребностями практики.

Роль вариантности в развитии и функционировании языка огромна. Вариантность -- один из факторов развития языка. Индивидуализация (дифференциация) языковых средств используется в социальном плане. Помимо этого, вариантность используется для осуществления двух основных функций языка: экспрессивной и коммуникативной. Благодаря ей бесконечно разнообразятся выразительные средства языка, язык получает возможность выражать тончайшие оттенки мысли. В этом -- экспрессивная функция вариантности. Ее коммуникативная функция заключается в том, что она позволяет выразить мысль быстро, любыми средствами, что обеспечивает надежность коммуникации [Гак 1982, 74, 75].

144


В акте речи проявляется отношение говорящего к совершаемому действию, трактовка его как действия вполне реального или нереального, предполагаемого или потенциально возможного. Это отношение лежит в основе категории модальности, которая, как правило, не играет никакой существенной роли при характеристике предметов и явлений.

Коммуникативная функция языка на уровне морфологии выработала различные синтетические и аналитические средства модальности. Кроме того, богатейшая гамма значений выражается словами и модальными частицами, союзами и союзной связью предложений, грамматическими разрядами слов, промежуточными между союзами и модальными словами. Важную роль как средства выражения модальности играет интонация.

Языковая модальность -- обширное и сложнейшее языковое явление, ее признаки не умещаются в рамках одноплановой операции деления как какой-нибудь конкретной грамматической категории, хотя она традиционно называется категорией. Модальность -- это целый класс, система грамматических значений, проявляющихся на уровнях языка и речи [Петров 1982, 13]. Наклонения в якутском языке могут выражать значения осуждения, досады, сожаления по поводу уже совершившегося действия, интенсивность действия, оттенок решимости совершить действие и категорического отказа, несогласия, сожаление, досаду, удовлетворение и восхищение, усиленную просьбу, модальное значение вежливой и увещевательной просьбы, требование, настояние, сильное желание или большую просьбу, строгий наказ, увещевание, восхищение, восторг, удовлетворение, утверждение, удивление, недовольство, досаду, возмущение говорящего лица по поводу совершаемого действия, эмоциональные значения (жалость, нежность, ласку, любовь, иронию, презрение, пренебрежение и т.д.) [Там же, 34--36]. При этом К.Е. Петров отрицает деление наклонений на реальные и нереальные.

Значение наклонений и других синтетических модальных форм убеждают нас в том, что, во-первых, семантическое деление наклонений на реальные и ирреальные, исходя из ложности и истинности высказывания, не соответствует действительности. Оно может оцениваться как пережиток формальной логики. Во-вторых, если при изучении наклонений глагола исходить из понятий и градаций логической модальности, то некоторые типичные наклонения, например повелительное и др., пришлось бы неоправданно исключить из системы наклонений глагола, и поэтому более верным представляется такой путь изучения модальности, согласно которому наклонения и другие модальные формы глагола, а также аффиксы субъективной оценки имен нужно описывать во всей полноте и только потом совокупность их значений и оттенков, выявленных в языках различных систем, положить в основу грамматической модальности. Именно таким способом, как нам кажется, можно получить полный охват материала, определенные принципы и ясность в разрешении сложной проблемы языковой модальности. В-третьих, эмоциональные экспрессивные значения органически входят в семантику многих

145


наклонений, и, следовательно, их необходимо рассматривать как необходимый компонент языковой модальности [Петров 1982, 42--43].

Говорящий стремится сделать речь более доходчивой и доступной пониманию своего собеседника. Осуществление этой необходимости ведет к появлению целого ряда средств, как, например, логическое ударение, употребление различного рода выделительных и усилительных частиц, пояснительных и вводных слов, стремление к экспрессии, выражающейся в употреблении слов в переносном, или метафорическом, значении, в подборе специальных образных выражений и более сильно действующих на восприятие языковых средств. В акте речи появляется отношение говорящего к совершаемому действию, трактовка его как действия, вполне реального или нереального, желаемого, предполагаемого или потенциально возможного. Это отношение и лежит в основе категории модальности, которая, как известно, не играет никакой существенной роли при характеристике предметов и явлений.

Один и тот же предмет в языке может иметь несколько названий (ср. глаза и очи, путь и дорога), хотя ни один из предметов окружающего нас мира не может заключать в себе несколько противоположных сущностей. Совершенно разные "предметы" нередко обозначаются в языке одним и тем же звуковым комплексом: dhar в языке хинди может иметь следующие значения: 1) 'ливень', 2) 'долг, задолженность', 3) 'провинция, область', 4) 'лезвие, острие', 5) 'край, конец'.

В языке создаются средства, которые обслуживают только речь и не имеют аналогов в окружающей действительности. Так, например, в окружающей человека действительности нет такого явления, как деЙксис. Между тем речь не может осуществляться без дейксиса, обеспечивающего ориентацию в речи, и местоимения играют в языке очень большую роль. Дейксис является наиболее ярким атрибутом человеческой речи. В мире неодушевленных предметов нет никаких дейктических средств, поскольку они там не нужны. Предмет не меняет своих свойств в зависимости от указания на его местоположение или выделения его из среды других предметов. Человеку дейксис нужен для ориентации в речи. Речь, лишенная дейктических средств, может быть совершенно непонятной для собеседника. В окружающем человека мире нет никаких союзов. Существуют только явления, между собою связанные: В этом году был неурожай. Много людей умерло или В дерево ударила молния, Дерево загорелось и т.п.

Различные вопросительные союзы обслуживают только речь.

Многие явления языка можно объяснить, учитывая только строевые особенности человеческой речи. Так, например, косвенные падежи в аварском и лезгинском языках образуются на основе эргатива, ср. авар, вакъад 'тесть' -- вакъад-ас-ул 'тестя', лезг. буба 'отец' -- буба-ди-ни 'отца' и т.д. В окружающем нас мире нет никаких причин, обусловливающих образование имен существительных от эргативного падежа. Однако, поскольку эргативный падеж в указанных языках встречается довольно часто, то он был воспринят в сознании го-

146


ворящих как новая основа, к которой стали присоединяться падежные окончания косвенных падежей.

В татарском языке глагол обычно располагается в конце предложения (ср. Мин иренеп кенэ кузлэрне ачам. Биткэ салкын ж;ил бэрелэ. Бвтвн салдатлар торганнар 'Я нехотя открываю глаза. Лицо обдает холодным ветром. Все солдаты встали*). В окружающем нас мире нет никаких причин, вынуждающих ставить глагол в конце предложения. Постановка глагола здесь зависит от строя языка. В татарском языке существует закон порядка слов "определение + определяемое". Соблюдение этого закона приводит к тому, что все определения, в том числе и развернутые, помещаются в начале предложения, вследствие чего все глагольные формы отодвигаются на конец предложения.

Порядок расположения притяжательных суффиксов в различных языках может быть неодинаковым: притяжательный суффикс + падежный суффикс (ср. тур. ev-im-de 'в моем доме1) и падежный суффикс + притяжательный суффикс (ср. фин. maa-ssa-mme 'в нашей стране1). В окружающем нас мире опять-таки нет никаких причин, вынуждающих говорящего выбирать тот или иной порядок. Все здесь зависит от языковой манеры. Все эти явления приходится учитывать при изучении проблемы "Выражение картины мира языковыми средствами".


ОБ ИММАНЕНТНЫХ ЗАКОНАХ, ДЕЙСТВУЮЩИХ В ЯЗЫКЕ

Термин "имманентные законы языка" считается в нашем языкознании одиозным. Многие советские языковеды и философы утверждают, что никаких имманентных законов в языке нет.

Р.А. Будагов ставит вопрос, правомерно ли отождествлять внешние законы с законами социальными, а внутренние законы с законами имманентными. Так называемые внутренние законы языка, по его мнению, тоже социально обусловлены, и лингвист-марксист не может их считать имманентными [1979, 124].

В том же плане подвергает критике понятие внутренних законов языка Ю.Д. Дешериев: "Структура языка -- порождение социального, продукт общества, речевой практики, результат использования органов звукопроизводства в социальных целях, в коммуникативной функции" [1977, 145]. Раздельное рассмотрение внешних и внутренних факторов развития языка Ю.Д. Дешериев считает методологически недопустимым: "Изолировать социальное от внутреннеструктурного невозможно, напрасно стараются разъединить их искусственно" [Там же, 118]. "Функциональная линия языка является определяющей по отношению к внутренней структуре языка" [Там же, 25].

Разновидностью этого взгляда является теория о тождестве внешних и внутренних законов развития языка, развиваемая Т.А. Дегтяревой. Т.А. Дегтярева пытается вообще устранить принципиальное значение внутренних законов языка, поскольку определяющими развитие языка являются внешние причины, а не внутренние законы. «Нельзя понимать внутренние законы языкового развития как законы внеисторической социальной зависимости. Термин "внутренний закон" может функционировать только условно, т.е. в понимании закона конкретной науки, в данном случае языкознания, но не в смысле закона внепричинно-следственных связей многопланового характера, в том числе и экстралингвистических. Массовое изменение какого-либо языкового качества, называемого в советском языкознании последнего времени обычно внутренним законом конкретного языка, всегда обусловлено причиной, лежащей или вне языка, или внутри него. Однако и внутренняя причина при более пристальном рассмотрении предстает как следствие какого-либо внешнелингвистического фактора» [Дегтярева, 1964, 161]. Такого же взгляда придерживается и Ф.П. Филин. "Толчком к изменениям, -- замечает Ф.П. Филин, -- всегда являются те или иные общественные причины (социально-

148


классовые сдвиги, рост производства и культуры, а также и упадок их, что бывало в истории, перемены в окружающей среде, воздействие других языков и диалектов и многие другие факторы, которые нередко трудно поддаются учету)"[1977, 9].

Интересно, от каких внешних факторов зависят такие явления, как дифтонгизация старых монофтонгов в истории немецкого языка, падение глухих согласных или оглушение конечных звонких согласных в истории русского языка, озвончение интервокальных глухих смычных и спирантов, наблюдаемое во многих языках, развитие буферного звука в группах тг и тп в истории французского языка, превращение древних а, е, о в а я индоиранских языках, превращение начального j в 3 в киргизском языке и т.п.?

Нетрудно понять, что высказывания Ф.П. Филина, Т.А. Дегтяревой и других противоречат известному высказыванию Ф. Энгельса, который в свое время писал: "Едва ли удастся кому-нибудь, не сделавшись посмешищем, объяснить экономически... происхождение верхненемецкого передвижения согласных, превратившего географическое разделение, образованное горной цепью от Судет до Таунуса, в настоящую трещину, проходящую через всю Германию" [Маркс, Энгельс, т. 37, с. 395].

По-иному объясняет отсутствие в языке внутренних законов В.З. Панфилов. Внутренняя слабость концепций, в основе которых лежит принцип имманентности, абсолютной независимости знаковой системы того или иного рода, состоит в том, что этот принцип находится в явном противоречии с основным понятием семиотики -- понятием знака. Сущность знака, его основная функция заключается в том, что он представляет, замещает нечто, находящееся вне этого знака и той знаковой системы, к которой он принадлежит [1977, 5].

Основой этой аргументации является утверждение о невозможности существования в языке имманентных законов, поскольку компоненты языка соотносятся с тем, что находится вне его. Но в действительности такой импликации нет. Фонетические изменения подчинены особым имманентным законам, управляющим изменениями звуков, многие изменения в морфологической структуре языков обязаны возникновению ассоциаций, подчиняющихся определенным законам человеческой психики. И вместе с тем мы на каждом шагу сталкиваемся с тем фактом, как различные слова указывают на определенные явления и предметы окружающего нас мира. Одно здесь не исключает другого. Кроме того, как будет показано в дальнейшем, имманентные законы часто определяются не тем, с каким внешним предметом или отношением знак соотносится, а особенностями языковой сферы, в которой данный знак действует.

Вообще следует заметить, что термин "имманентный" истолковывается у нас часто неправильно. Имманентный будто бы означает "ни от чего не зависимый". Ни от чего не зависимых законов вообще не существует. Всякий закон природы и общества зависим. Закон тяготения зависит от способности массы Земли притягивать к себе предметы. Закон естественного отбора зависит от наличия конкурен-

149


ции в царстве животных. Закон разрушения конца слова связан с тем, что при частом употреблении слова количество звуков, несущих информацию, уменьшается.

Некоторые лингвисты и философы объясняют термин "имманентный закон" в языке как совершенно независимый от общества. При этом совершенно забывается, что не каждая зависимость обусловливает действие закона. Слова, их употребление и значение, конечно, зависят от общества. Словами пользуются люди, говорящие на том или ином языке. Человек создает значения слов. Но закон разрушения конца слова связан с чисто биологическим законом экономии физиологических затрат, и этот закон нельзя назвать общественным законом.

Р.А. Будагов утверждает, что социальные факторы не противоречат факторам имманентным, но глубоко и постоянно взаимодействуют [1979, 164].

Действительно, в истории языков бывают случаи, когда внутренние и внешние факторы взаимодействуют. В пределах первого десятка калининские карелы иногда употребляют карельские числительные, но сложные и составные числительные у них заимствованы из русского языка, например dvenadcat duS oli peren 'Двенадцать душ была семья' [Злобина 1965, 187]. Несомненно, широкое распространение русского языка среди карел является основной причиной вытеснения из карельского истинно карельских составных числительных. Однако и в самом карельском языке были некоторые благоприятные условия для проникновения русских составных числительных. Дело в том, что в исконно карельских числительных от одиннадцати до девятнадцати понятие 'десяти' и следующих за ним единиц было затемнено, ср. карел, укситойста 'одиннадцать' (букв, 'один из второго"), какситойста 'двенадцать' (букв, 'два из второго1). Выражение 'из второго' является эллиптическим и означает 'из второго десятка'. По этой причине эти числительные с затемненной внутренней формой были заменены соответствующими русскими числительными, что открыло путь для заимствования и других сложных числительных (например, dvadcatpat).

Под влиянием русского языка в некоторых тюркских языках наблюдаются случаи опущения притяжательных суффиксов: чув. пи-рён ял 'наша деревня', тат. б1знщ авыл. Нормально должно было быть пирён ялёмёр, б1знщ авылыбыз. Необходимо отметить, что влияние русского языка в данном случае нашло благоприятную почву, так как употребление притяжательных местоимений в сочетании с притяжательными суффиксами является в тюркских языках плеоназмом.

Было бы ошибкой утверждать, как это делает Р.А. Будагов, что внутренний фактор каждый раз взаимодействует с внешним, поскольку существуют многочисленные случаи, когда внешние факторы в изменении языка никакого участия не принимают. Какой внешний фактор мог способствовать проявлению в языке тенденции к уменьшению физиологических затрат или к сокращению числа звуков в суффиксах, выражающих отношение между словами?

150


Необходимо отметить, что все эти аргументы, применяемые в критике утверждения о существовании имманентных законов в языке, сами отличаются крайней неопределенностью и противоречивостью. Внутренние законы, оказывается, невозможны потому, что все социально обусловлено. Попросту говоря, все в языке создано людьми, принято обществом в целом в целях создания языка как средства общения.

Язык, действительно, создан людьми. Но какой из этого делается вывод? Человеческое общество подчиняется особым законам, которые можно было бы назвать специфическими общественными законами. Если люди создали язык, то тем самым они подчинили образование и развитие языка общественным законам. Но это большая ошибка. Человек, создавая язык, в то же время создает отдельные сферы языка -- фонетический строй, грамматический строй, синтаксический строй, речевую сферу и т.п. Вот в этих-то сферах и начинают действовать специфические имманентные законы, которые не похожи сами по себе на законы общества, и эти законы определяются самой сферой.

Поясним сказанное на конкретных примерах.

Во многих языках глагол ставится на конце предложения. Общество абсолютно безразлично к тому, где находится глагол. И действительно, в кельтских языках он может стоять в начале предложения. Есть языки, где он находится в середине предложения или располагается в конце предложения. Здесь важно, чтобы был достаточно выражен такой важный процессуальный признак подлежащего, как указание на его действие. Чем же в таком случае определяется постановка глагола на конце? Она определяется порядком слов "определение + определяемое", который в отдельных языках имеет силу внутреннего закона. Совершенно естественно, что различные причастные и деепричастные конструкции, выступающие в роли определений, оттесняют глагол на конец предложения.

Ученые, занимающиеся историей различных языков, давно подметили, что конец слова часто подвергается разрушению. Древнегреческое слово яотац6(; 'река' в одном из диалектов современного греческого языка превратилось в лотсщ. Слово индоевропейского праязыка *krongos в русском языке превратилось в круг, а в немецком в Ring. Какой-либо общественной необходимости в таком изменении не было. Длина слова или его краткость не имеет для коммуникации особого значения. Люди, пользующиеся языком, заинтересованы только в том, чтобы тот или иной звуковой комплекс имел определенное значение. Что же в таком случае привело к сокращению конца слова? Истинная причина разрушения конца слова, очевидно, заключается в том, что по мере употребления слова уменьшается количество звуков, несущих информацию, что ведет к смещению границы слова, например, если древнегреческое слово лотац6<; в некоторых новогреческих диалектах приняло форму лотац, то это означает, что количество из пяти звуков стало носителем информации. Остаточные звуки, в данном случае комплекс oq, стали пустыми. Следовательно, разрушение конца слова подчинено внутреннему закону.

151


Если слово повторяется, то человек к нему настолько привыкает, что число звуков, входящее в данное слово, становится избыточным.. Это своего рода биологический закон.

Один внутренний закон может иметь довольно много следствий. Например, с тенденцией к разрушению конца слова связаны такие явления, как сокращение долгих конечных гласных, тенденция к сужению гласных конечного слога, превращение полных конечных гласных в редуцированные, отпадение гласного, находящегося в абсолютном конце слова, тенденция к стяжению дифтонгов в абсолютном исходе слова, отпадение конечного т. превращение конечного т в п, устранение геминат в абсолютном исходе слова, упрощение групп согласных, ослабление ауслаутных согласных, оглушение конечных согласных, отпадение ауслаутных согласных и т.д.

Процесс образования ассоциаций происходит в языке постоянно. Этим объясняется тот факт, что слово в языке, имеющее звуковой комплекс, может с течением времени заменить его на другой. Слово С8юр в древнегреческом языке означало 'вода'. Казалось, не было никаких оснований заменять его другим. Тем не менее в современном греческом языке оно звучит как uEpo. Произошло это от того, что название 'вода' было ассоциировано с выражением vEctpov йбсор 'пресная вода', откуда возникло современное vepo 'вода'. Слово CA.ii в древнегреческом языке означало 'лес'. В современном греческом языке 'лес' называется Stioot;. Произошла какая-то новая ассоциация слова ОА.Т1 с 5аог| СХт] 'густой лес', откуда баоод.

Новыми ассоциациями объясняется также появление в языках синонимов. Образование таких синонимов, как путь и дорога, первоначально было связано с совершенно разными ассоциациями. Слово путь имеет многочисленные параллели в других индоевропейских языках, ср. др.-инд. panlha 'путь, дорога"; авест. pant, др.-перс. patii, осет. fandag, fdnddg, др.-прус. /ми/is 'дорога', лат. pans, pontis 'мост', др.-гр. TCOVTOI; 'морской путь, море'. Устанавливается также связь этого слова с гот. finpan, др.-в.-н. flnpan и fandan 'находить' [Vasmer 1955, 469]. Первоначальная идея -- осуществление прохода путем ориентации в трудно проходимой местности, чем и объясняется связь этого слова с нем. finden 'находить'. Слово дорога, имеющее параллели и в других славянских языках, связывается с глаголом дергать, и.-е. derg [Там же, 363--364]. Первоначальная идея -- проход, "продранный" в непроходимой чаще леса, ср. рус. продираться через лес.

Одна и та же ассоциация не может возникнуть у людей, находящихся в разных точках земного шара. Этим объясняется тот факт, что названия одних и тех же предметов и явлений основываются на разных признаках.

Очень интересное явление представляет асимметрия лингвистического знака. Обе части языкового знака -- звуковой комплекс и его значение -- могут изменяться независимо друг от друга. Бывают случаи, когда звуковой комплекс меняется, но значение его остается неизменным. Древнегреческое слово п/лос; 'солнце' в одном из диалектов новогреческого языка превратилось вIXEv. Однако при этом

152


не произошло никакого изменения значения. Окончание местного падежа -да в истории чувашского языка в некоторых случаях изменилось в -ра, (хулара 'в городе' из хулада). Значение местного падежа осталось неизмененным. Может сильно измениться значение, но звуковой комплекс при этом остается прежним, ср. тур. yaz- 'писать', которое когда-то означало 'царапать*.

Разные слова и формы слов могут иметь одно и то же значение

Асимметрия знака обладает всеми признаками закона. Она отли чается постоянством, устойчивостью, обнаруживается во всех языках мира. Выше уже говорилось о том, что каждый закон должен от чего-то зависеть, чем-то порождаться. Действие этого закона зависит от свойств самого знака. Звуковой комплекс не имеет никакой связи с тем, что он обозначает. Связь между звуковыми комплексами и их значениями имеет чисто конвенциональный характер. Закон асимметрии знака проявляется только в определенной сфере, в сфепе наименования или создания слов. Это типичнейший имманентный закон, и его никак нельзя назвать законом развития общества, хотя обшест во использует знак для целей общения. Асимметрия языкового знака представляет свойство самого знака.

Форма и функция языковых элементов изменяются с разной скоростью. Так, например, аналитические формы слова определяются как единицы, функционально равнозначные морфологической словоформе, но сохранившие раздельность оформления. Это также можно рассматривать как внутренний закон языка.

В различных языках мира существует тенденция к изменению фонетического облика слова при утрате им лексического значения. Наиболее наглядное выражение эта тенденция получает в процессе превращения знаменательного слова в суффикс. Так, например, в чувашском языке существует творительный надеж, характеризующийся суф. -па/-пе (карандаш-па 'карандашом', вай-пе 'силой*). Это окончание развилось из послелога палан, пелен 'с', который представляет форму какого-то существительного в совместном падеже. Суффикс латива -Ъа/-Ье в венгерском языке (ydros-ba 'в город', erdo'-be 'в лес1) был первоначально формой латива от существительного bel 'внутренность', которая звучала как bile. Когда эта форма превратилась в суффикс, ее фонетический облик подвергся разрушению. В английской разговорной речи вспомогательный глагол have в формах перфекта утратил свое лексическое значение, фактически редуцировался до звука v a форма had до звука 'а\ например, I'v written 'я написал', he d written 'он написал' и т.д. Суффикс совместного падежа, или комитатива, мн. числа -guim в норвежско-саамском языке, например obbai-guim 'с сестрами' (от obba 'сестра'), восходит к самостоятельному слову kuieme, guoibme 'товарищ'. От древнеиндийского karya 'дело' через промежуточные ступени kaira, kera возник суффикс род. падежа -ег/-г в бенгальском языке; от karna, karma 'сделанный' образовался суффикс твор. падежа в хинди -пе, суффикс дат. падежа -пе в раджастани и гуджарати, суффикс дат. падежа пи в пенджаби и суффиксы род. падежа -по, -n'i, -пи, -па в гуджарати; к antar>anta 'между 'восходит суффикс местн. падежа -t/-te в бенгальском языке и суффикс того же падежа -at в маратхи [Chatterji 1960, 124].


В различных языках слова, состоящие из одного звука или даже из одного слога, встречаются крайне редко. Они мало выразительны, могут легче подвергаться всякого рода фонетическим изменениям, Полнозначные слова должны иметь более полнозвучные звуковые комплексы. Значения падежных суффиксов крайне абстрактны. Способы их выражения должны быть более простыми. Можно вполне ограничиться для их выражения одним или двумя звуками.

Количество звуков, содержащихся в послелогах, часто не уступает количеству звуков в полнозначных словах, ср. тат. аньщ урнына 'вместо него', тавлар арасында 'между гор' и т.д. Это объясняется тем, что послелоги, в особенности так называемые служебные слова, находятся на перепутье. Они еще внешне сохраняют прежнюю форму некогда самостоятельных слов, от которых произошли. Уменьшение количества звуков у слов, утративших лексическое значение, можно также назвать внутренним законом языка.

Многие явления языка связаны с тенденцией к экономии физиологических затрат. В различных языках мира наблюдается превращение г переднеязычного в г язычковое. Так, в истории французского языка в XVII в. появляется новое произношение г как язычкового, вместо прежнего переднеязычного. "В настоящее время, -- пишет В.М. Жирмунский, -- "картавое" R господствует в Германии в городском произношении почти повсеместно" [Жирмунский 1956, 347]. В артикуляции датского г кончик языка вообще не участвует. Этот звук образуется более глубоко, при прохождении воздушной струи через отверстие между задней частью языка, оттянутого назад, и маленьким язычком. Датское г похоже на так называемое картавое г, произносимое некоторыми русскими [Жаров 1969, 17]. Фонема г на Кубе в разговорном стиле реализуется во всех позициях как фрикативный звук [Иванова и др. 1971, 17]. Причиной всех этих изменений является, по-видимому, большая артикуляционная легкость картавого г.

Довольно часто / среднеевропейское в конце закрытого слога превращается в / велярное, которое также способно превратиться в дальнейшем в и. Это происходило в латыни, что нашло отражение также в романских языках, ср. исп. otro 'другой*, фр. autre<alter. В сербохорватском / в этой позиции превратилось в о, ср. читао 'он читал'< читаль. То же самое явление происходило в белорусском языке, ср. воук 'волк'<волк. Аналогичное явление наблюдается в некоторых севернорусских говорах. Велярное / в конце слога превращалось в и в вепсском языке: jaug 'нога', ср. фин. jalka 'нога'. То же явление имело место в истории голландского языка, ср. голл. kout 'холодный', нем. kalt. Превращение велярного / в и и затем в v имело место в некоторых диалектах языка коми, ср. вое 'лошадь', вдл-ыс 'его лошадь'. Переход велярного / в и имел место в истории английского языка. Этим объясняется переход азов сочетании al, ср. talk 'говорить' -- tok.

Причину этого явления М. Граммон видит в том, что предшествующий гласный стремится сделать / более открытым. С другой стороны, /, следующее за гласным, воспринимает это влияние. Кончик

154


языка становится менее устойчивым. Это означает, что язык ослабляется, и его задняя часть поднимается к нёбу. Затем кончик языка совершенно утрачивает контакт, и велярное / превращается в и [Grammont 1950, 297]. Кроме того, велярное / отличается большей артикуляционной легкостью.

В различных языках встречаются случаи объединения в одной парадигме форм различного происхождения. В основе образования парадигматических единств, содержащих элементы различного происхождения, лежит придание этим элементам какого-нибудь объединяющего их значения. Можно выделить два наиболее типичных случая: 1) придание общего значения основам различного происхождения и 2) придание общего значения формативам различного происхождения.

Ярким примером первого случая могут служить парадигмы спряжения немецкого глагола sein 'быть' в наст, времени и имперфекте.

Настоящее время ед. число мн. число

1 л. ich bin 'я есть' wir sind

2 л. du hist и т.д. ihr seid

3 л. er ist sie sind

Имперфект ед. число мн. число

1 л. ich war 'я был' wir waren

2 л. du worst и т.д. ihr wart

3 л. er war sie waren

Формы, начинающиеся с Ь, образованы от индоевропейского корня *ЬМ -- ср. рус. быть, лит. but/, лат. /и/ 'я был', гр. фбсо 'расти, произрастать', др.-инд. bharami 'быть', перс, budan и т.д. Формы /5/, sind, seid, sind образованы от индоевропейского корня *es, выступающего в разных степенях аблаута. Этот корень также имеет параллели и в других индоевропейских языках, ср. лат. esse 'быть', гр. е1щ 'я есть', др.-инд. as-mi 'я есть'. В немецких формах sind, seid, sind этот корень представлен в так называемой нулевой ступени аблаута. Форма 2 л. ед. ч. н. вр. bist возникла в результате контаминации корней bhu и es. Наконец, формы имперфекта, содержащие элемент w, образованы от сильного глагола wesan 'быть'. В современном немецком языке этот глагол не употребляется. Можно предполагать, что когда-то все эти три корня имели разное значение, но позднее значение у них стало общим, что и послужило причиной их объединения в одной парадигме.

Второй случай -- форманты разного происхождения могут быть объединены единством значения.

В латинском языке существовала особая система личных окончаний перфекта, которая была представлена в следующем виде:

Ед. число Мн число

1 л. -7 -imus

2 л. -isti -jstis

Зл -И -erunt

155


Состав этих личных окончаний, если их рассматривать с исторической точки зрения, является довольно пестрым. Окончание 1 л. ед. ч. -/ восходит к медиальному перфектному окончанию -ai, которое в латинском языке через промежуточную ступень -ei превращалось в -7; личное окончание 2 л. ед. ч. -isti содержит примету особого аориста. Второй составной элемент -//, восходящий к -toi, -tei, возник в результате осложнения древнего перфектного окончания -tha элементом -/-. Окончание 3 л. ед.ч. -it восходит к -ed, ср. оск. deded 'он дал'. Возможно, -ed включает перфектное окончание 3 л. ед. ч. -е, ср. гр. oî8e 'он знает*, к которому присоединено вторичное личное окончание 3-го лица ед. числа. Окончание 1 л. мн. ч. -intus содержит обычное окончание -mus, встречающееся в наст, времени и в имперфекте. Окончание 2 л. мн. ч. -istis содержит показатель аориста -is и обычное окончание 2-го лица мн. числа.

Каждый язык стремится к созданию типового однообразия. В целом ряде языков ударение занимает определенное в слове место. В венгерском, финском и латинском языках оно падает на первый слог, в удмуртском и тюркских языках, за некоторыми исключениями, на последний, в польском на предпоследний, в новогреческом на один из трех последних слогов и т.д.

Многообразие слогов в различных языках может быть сведено к сравнительно немногим типам. Если в языке возникает какая-либо специфическая артикуляция звука в определенной позиции, то она стремится возникнуть во всех подобных условиях. Мало того, она часто не ограничивается только одним звуком и стремится захватить также и другие звуки. В древнегреческом языке было не только / придыхательное, но также и придыхательные p и k, во французском языке, помимо а носового, существуют о, е и и носовые. Так называемые надгортанные согласные в грузинском и армянском языках представлены фонемами t, р, с, с, церебральные согласные в современных индийских языках представлены согласными t, th, d, dh, n. Если в языке существует ü, то обязательно должно быть о и т.д.

В плане этой тенденции также осуществляются звуковые законы. Всякое частное изменение стремится создать тип изменения, осуществляющийся во всех одинаковых условиях. Превращение начального .у в Л характерно для башкирского языка, ср. hdk a л 'борода' из cdka/i, Нары 'желтый' из сары-г, hem 'молоко' из cv:m. Аналогичное явление наблюдается в древнегреческом языке, ср. етгта 'семь' и лат. septem, др.-греч. елоцси 'я следую' -- лат. sequor и т.д. Тот же самый звуковой переход имел место в истории бурятского языка, ср. hapa 'луна' и калм. cap.

С самого начала появления слова возникает конфликт между содержанием так называемой знаковой опоры слова и общим значением слова. Одним из наиболее эффективных средств является формальная, а нередко и более радикальная смысловая изоляция вновь возникшего слова.

В языке может произойти утрата источника наименования. Слова береза и лебедь в русском языке связаны с названиями белого цвета.

156


Береза происходит от древнего bherag 'светлый, белый'; а лебедь -- от корня albh 'белый', ср. лат. albus 'белый'. Но таких прилагательных в русском языке давно нет. Слово сын из sunos никак не может быть ассоциировано с глагольной основой su 'рождать', поскольку эта основа в русском языке, даже в его предке -- праславянском давно утрачена. Это тоже внутренний закон языка.

Можно утверждать, что внутренним законом развития языка является неравномерность изменения его различных сфер. Одни его составные элементы могут изменяться, тогда как другие могут сохраняться в течение длительного времени, иногда на протяжении целых столетий. Неравномерность изменений наблюдается даже в пределах одною языкового уровня, скажем фонологического уровня. Если сравнить фонологические системы прибалтийско-финских и пермских языков, то можно установить, что система гласных фонем в прибалтийско-финских языках более архаична, тогда как система согласных фонем подверглась очень сильным изменениям. Как раз наоборот обстоит дело в пермских языках. В этих языках система согласных фонем более архаична, система гласных фонем сильно изменилась.

Между изменениями, совершающимися в разных сферах языка, вообще может не быть какой-либо взаимозависимости. Так, например, консонантизм и вокализм в скандинавских языках архаичнее консонантизма и вокализма немецкого языка, однако древняя падежная и глагольная системы разрушились в скандинавских языках в гораздо большей степени, чем в немецком.

Переход языка от старого качества к новому происходит не путем взрыва, не путем уничтожения существующего языка и создания нового, а путем постепенного накопления элементов нового качества и постепенного отмирания элементов старого. Следует также иметь в виду, что элементы старого качества могут в языке переосмысляться.

Внезапный скачок и взрыв языковой системы в корне противоречит сущности языка как средства общения. Внезапное коренное изменение неизбежно привело бы любой язык в состояние полной коммуникативной непригодности.

Могут ли все эти явления быть названы внутренними законами?

Прежде чем говорить о законах в языке, необходимо вспомнить, какими особенностями обладает закон, действующий в любой сфере. "Закон, -- говорил В.И. Ленин, -- есть отношение" [т. 29, с. 138]. Закон выступает как общая и устойчивая необходимая связь. Поскольку любой закон есть необходимое отношение, он вместе с тем и общее отношение. В.И. Ленин в "Философских тетрадях", конспектируя книгу Л. Фейербаха о философии Лейбница, делает вывод: Необходимость неотделима от всеобщего [Там же, 72].

К. Маркс писал, что под законом следует иметь в виду "внутреннюю и необходимую связь между... явлениями" [т. 25, ч. 1, с. 246].

Всякая существенная и, следовательно, закономерная связь является в то же время и необходимой связью, ибо она обусловливает само существование объекта, его развитие и функционирование. Следовательно, всякий объективный закон природы и общества вы-

157


ражает необходимое отношение, связь между явлениями [Друянов 1981, 12].

В силу того, что закономерная связь (закон) является существенной и необходимой, она носит в то же время устойчивый, стабильный и, следовательно, повторяющийся характер. Закон, таким образом, -- это повторяющаяся связь. Повторяемость -- важнейшая черта закона [Там же, 23,24]. Следует, однако, заметить, что повторяемость -- не эквивалент понятия закона. Повторяться могут и несущественные, случайные связи объектов. [Там же, 25].

Закон есть не только необходимое общее, но и необходимое устойчивое отношение. Закон не может основываться на неустойчивых связях. Он необходимо предполагает относительное постоянство. Одни свойства предметов под влиянием различных обстоятельств изменяются, исчезают, другие, наоборот, возникают, закрепляются. Закон не может отражать все их многообразие. Он фиксирует лишь относительно постоянные отношения предметов и явлений, которые в процессе их изменения и развития не претерпевают соответствующих изменений [МД 1982, 226, 227].

Охватывая лишь существенное, относительно "спокойное" и устойчивое в явлениях, закон, естественно, не может воспроизвести всего конкретного многообразия действительности, бесконечного множества присущих ей связей и опосредствовании [Друянов 1981, 12]. Закон всемирного тяготения Ньютона выражает величину гравитационного взаимодействия между материальными объектами в зависимости от их масс и расстояния между ними, но, очевидно, не имеет прямого отношения к их цвету, структуре и многим другим особенностям [Там же, 12].

Познание законов не может быть результатом простого чувственного восприятия. Оно достигается лишь путем теоретического исследования.

Общее, существенное, необходимое (и, следовательно, закономерное) не имеет отдельного бытия. Оно выражается в единичном, случайном. В реальном, объективном мире существенное неразрывно слито с несущественным, необходимое со случайным, всеобщее, инвариантное, закономерное с вариантным, преходящим, незакономерным. Поэтому в чувственном восприятии эти аспекты, или стороны, действительности воспринимаются в нерасчлененной форме -- существенное одновременно и вместе с несущественным, закономерное -- со случайным и т.д. Элиминировать закономерность из общей массы -- сплава чувственных восприятий без абстрагирующей деятельности мышления, без рефлексии невозможно [Друянов 1981, 88].

"Закон, -- говорил Ленин, -- есть прочное (остающееся) в явлении... (Закон -- идентичное в явлении)" [т. 29, с. 136].

«Закон -- это существенное отношение (связь), и как таковое оно присуще не отдельному объекту, а всей совокупности объектов, составляющих определенный класс, вид, порядок, множество объектов данного типа. Ибо всякое существенное отношение для данной совокупности явлений есть в то же время и общее для них отношение. Следовательно, закон -- это существенное общее отношение (связь)

158


между явлениями или же между их сторонами, которое определяет способ "поведения" объектов данного типа, характер их существования и развития» [Друянов 1981, 8, 9].

Законы могут быть менее общими, действующими в ограниченной области, более общими и всеобщими, универсальными.

Если возможны законы, действующие в ограниченной области, то и в языке должны существовать законы, специфические для данной области. Такие законы, действительно, существуют.

"Раскрыть закон как связь необходимую, всеобщую, повторяющуюся, инвариантную; и, следовательно, необходимость, всеобщность, повторяемость, инвариантность являются важнейшими чертами всякого закономерного отношения" [Там же, 10, 11].

Закон по существу -- это повторение какого-то наиболее устойчивого явления. Закон всемирного тяготения проявляется всюду, потому что притяжение предметов Землей является постоянно действующим. Закон может проявляться в определенной области. Поэтому нужно выяснить, к какой области явлений относится данный закон. Чтобы определить, к какой категории относится данный закон, имманентный он или неимманентный, необходимо определить, чем он порождается.

Для того чтобы выяснить, существуют ли в языке имманентные законы, необходимо их сравнить с типичными общественными законами. Развитие любого общества, как показывает всемирная история, проходит через определенные этапы, называемые общественно-экономическими формациями. Эта закономерность осуществляетя в силу определенной необходимости, она устойчива, постоянна, типична для развития общества. Здесь все признаки закона.

В своем развитии общество принимает форму государства. Формы этого государства могут быть самыми различными (и, возможно, в будущем государства не будет), но государственность, как опять-таки показывает всемирная история, является признаком любого упорядоченного человеческого общества. Как только формируется общество, тотчас же возникает язык и общественное сознание. Это также закономерно и проявляется в форме определенного закона. Типичным признаком всякого антагонистического общества является появление антагонистических классов, ведущих между собой классовую борьбу.

Базис не может существовать без соответствующей надстройки, которая его укрепляет и поддерживает. С изменением базиса изменяется и надстройка. Это тоже общественный закон.

Переход из одной общественно-экономической формации к другой обычно совершается путем революции. Этот переход чаще всего совершается бурно и влечет за собой создание нового качества общества. Критика теорий стадий в развитии языка наглядно показала, что в языке нет смены стадий, которые можно было бы уподобить сменам общественно-экономических формаций. Следовательно, стадиальность не является внутренним законом развития языка.

В развитии языка нет явлений, которые можно было бы уподобить государству. Язык -- средство общения между людьми.

159


Язык не может быть классовым, так как общество нуждается в языке, который был бы способен обслуживать все классы общества. Классовый язык был бы неспособен выполнять эту функцию. Язык не может развиваться путем внезапных скачков и взрывов. Внезапно изменившийся язык стал бы непригодным как средство общения. Это могло бы парализовать жизнь общества.

Язык развивается стихийно. В системе языка нет математической упорядоченности, поскольку в его создании участвует много людей, действия которых не связаны никакими планами и договоренностями. Законы, присущие определенной, качественно специфической области явлений, не имеют места в других качественно специфических областях. Научные законы, применимые к определенной сфере материальных объектов, к одной какой-либо форме материального движения, неприменимы к другой.

Внутренний закон в языке -- это прежде всего закон определенной лингвистической сферы, закон, присущий этой сфере. Совершенно неверны попытки некоторых лингвистов отрицать существование имманентных законов и отождествлять их с законами общественными.

Какими существенными признаками должен обладать имманентный закон?

1) Имманентный закон должен быть похож на всякий другой закон в том отношении, что ему, как и всякому другому закону, свойственны постоянство, необходимость, повторяемость и способность выражать существенную связь.

2) Имманентный закон имеет собственный импульс, который порождается в той сфере, в которой данный закон действует.

3) Действие этого закона не связано с каким-либо специфическим характером общества, его историей, внутренним устройством и т.п. Единственным условием его проявления является язык.

Критика имманентных законов и их огульное отрицание отражает глубокое непонимание сущности человеческого языка.

Вместе с тем было бы неправильно утверждать, что в языке существуют только внутренние законы. В языке наблюдаются явления, зависящие от состояния общества. Образование в языке диалектов зависит во многом от причин внешнего порядка, как то: миграция населения, изоляция отдельных его групп, дробления или укрепления государства, усвоения данного языка иноязычным населением и т.п.

Образование и функционирование национальных литературных языков также связаны с определенной исторической эпохой. В каждом многонациональном государстве выделяется какой-либо крупный и достаточно распространенный язык, который начинает играть роль языка межнационального общения. Появление языка межнационального общения в стране с многонациональным населением зависит не только от пестрого национального состава данной страны, но также от наличия государства, могущего объединять различные народы, от условий, способствующих укреплению и распространению языка национального общения и многих других факторов.

Степень развития языка, его способность удовлетворять потреб-

160


ности общения современного человека в сильной степени зависит от степени развития общества.

Следует подчеркнуть, что любой закон есть выражение не простой сущности предметов, а их противоречивой сущности [МД 1982, 228].

Объективная действительность детерминирована не одним, а многими законами, которые "накладываются" и "перекрывают" друг друга. Естественно, что совокупное действие этих законов-, поскольку оно никем сознательно не направлено, неизбежно порождает беспорядок, иррегулярность. Действительно, и в самых различных языках можно найти немало непоследовательностей и всякого рода противоречий.

В уральском праязыке в начале слова не было звонких согласных. Сохранению этого положения в немалой мере способствовало постоянное динамическое ударение на первом слоге, которое препятствовало озвончению начальных согласных. Вместе с тем существует другой лингвистической закон -- в начале слова сосредоточены звуки, несущие наибольшую информацию по сравнению со звуками, находящимися в конце слова. В начале слова более выгодно иметь звонкие согласные, поскольку они более слышимы. По этой причине в некоторых уральских языках прежняя закономерность нарушается и появляются звонкие согласные в начале слова, ср. коми-зыр. бара 'опять', морд, гала 'гусь', берякадомс 'ухудшиться' и т.д.

Аналогичным образом обстояло дело и в тюркских языках. В тюркском праязыке в начале слова также не было звонких согласных и ударение также падало на первый слог. В современных тюркских языках начальные звонкие согласные нередки, ср. тат. бал 'мед', тур. has 'голова', туркм. гея 'приходить', аз. даш 'камень', тур. diS 'зуб' и т.д.

Строю древних тюркских языков, а также строю большинства современных тюркских языков чужды придаточные предложения евро-' пейского типа, вводимые союзами. Простое предложение в тюркских языках стремится включить в себя все потенциально возможные придаточные предложения, создать такие заменители придаточных предложений, структура которых не противоречила бы правилам построения главного предложения. Такой синтаксис является следствием закона порядка слов "определение + определяемое". Однако вышеуказанный прием таил в себе некоторые противоречия. С лингво-технической точки зрения причастные и деепричастные конструкции и всякого рода развернутые определения не создавали достаточных условий, позволяющих четко выделить главную мысль -- в языке появились так называемые гибриды. В этих гибридных образованиях причастные и деепричастные конструкции стали сочетаться с союзами и частицами союзного порядка. Гибридизация в целом ряде случаев выступает как способ усовершенствования синтаксической связи. В некоторых современных тюркских языках, в особенности в турецком, азербайджанском и гагаузском, появились придаточные -предложения европейского типа.


ОБЩЕСТВЕННОЕ И ИНДИВИДУАЛЬНОЕ СОЗНАНИЕ.
ПРОБЛЕМА ОБЪЕКТИВНОГО И СУБЪЕКТИВНОГО В СОЗНАНИИ

Сущность общественного сознания можно понять только при условии, если мы будем последовательно рассматривать эту проблему в трех основных аспектах: биологические предпосылки или основы общественного сознания, индивидуальное сознание, общественное сознание.

Вопрос о биологических предпосылках общественного сознания чаще всего обходится по той простой причине, что ему не придается особой роли. Принято считать, что биологические предпосылки здесь никакой роли не играют. Общественное сознание, дескать, исключительно создается обществом. Недооценке биологических предпосылок общественного сознания в известной мере способствуют некоторые факты. Субъективные образы человеческого сознания не обладают физическим сходством с внешними объектами. Если человек воспринимает дерево, то это не означает, что такое же дерево, только меньших размеров, возникает в его сознании. Сознание человека отражает не состояние мозга, не физические процессы, происходящие в нем, а внешний мир.

В отличие от животных человек обладает иными формами отражения действительности -- не наглядным чувственным, а отвлеченным рациональным опытом. Такая особенность и характеризует сознание человека, отличая его от психики животных. Эта черта -- способность человека переходить за пределы наглядного, непосредственного опыта -- и есть фундаментальная особенность его сознания.

Психологи-идеалисты (такие, как В. Дильтей, Э. Шпрангер и др.) считали, что высший уровень абстрактного поведения, которое определяется абстрактными категориями, действительно является характерным для человека. Но они сразу же делали вывод, что этот уровень отвлеченного сознания есть проявление особых духовных способностей, заложенных в психике человека и что эта возможность выйти за пределы чувственного опыта и оперировать отвлеченными категориями есть свойство духовного мира, которым обладает человек, но которого нет у животного. Это было основным положением различных дуалистических концепций [Лурия 1979, 13--14].

По мнению Декарта, человек в отличие от животного обладает духовным миром, благодаря которому возникает возможность отвлеченного мышления, сознательного поведения; корни его поведения

162


уходят в свойства духа, которые нельзя объяснить материальными причинами [Там же, 14--15].

На близких к Декарту позициях стоял и Кант. Для Канта существовали апостериорные категории, т.е. то, что выводится из опыта, полученного субъектом, и априорные категории, т.е. категории, которые заложены в глубинах человеческого духа. Суть человеческого познания, говорил Кант, и заключается в том, что оно может выходить за пределы наглядного опыта; это трансцендентальный процесс, т.е. процесс перехода от наглядного опыта к внут-тренним сущностям и общественным рациональным категориям, заложенным в существе человеческого духа [Там же, 15].

Крупнейшим неокантианцем является немецкий философ Э. Кас-сирер. По его мнению, человеческому духу свойственны символические формы, которые проявляются в знаках, в языке, в отвлеченных понятиях. Человек тем и отличается от животного, что он оказывается в состоянии мыслить и организовывать свое поведение в пределах символических форм, а не только в пределах наглядного опыта.

По мнению философов идеалистического лагеря, эти принципы можно лишь описывать, но нельзя объяснить, и на этом утверждении строится вся современная феноменология -- учение об описании основных форм духовного мира [Там же, 15].

Крупнейший психолог XIX в. Вильгельм Вундт разделял ту же дуалистическую позицию. Для него существовали элементарные процессы ощущения, восприятия, внимания и памяти -- процессы, которые подчиняются элементарным естественным законам и доступны для научного (иначе физиологического) объяснения. Однако в психических процессах человека есть и иные явления. Эти процессы проявляются в том, что Вундт называл "апперцепцией", т.е. активным познанием человека, исходящим из активных установок или воли. По мнению Вундта, эти процессы активного отвлеченного познания выходят за пределы чувственного опыта, относятся к высшим духовным явлениям, их можно описывать, но объяснить их нельзя потому, что в них проявляются априорные категории человеческого духа [Там же, 16].

Авто